Наверное, в сезон здесь не нашлось бы свободных мест. Сейчас, в декабре, стоянка была полупустой. Александра пересчитала машины, по детской привычке загадав про себя: четное число – ее ждет удача, нечет – провал. Получилось шестнадцать машин. И как это было ни глупо, художница вдруг повеселела. И тут же заметила еще одну машину, семнадцатую. Та стояла в самом углу стоянки, поодаль от остальных автомобилей, на кузов падала черная, густая тень растущего рядом куста. Машина была темной, синей или черной, и потому не сразу бросилась в глаза. Александра больше развеселилась, чем расстроилась, – ее насмешило собственное суеверие. Она попробовала рассмотреть море, убедила себя, что это у нее получилось – хотя ничего, кроме чернильной тьмы, так и не увидела. Художница уже собиралась вернуться в номер, выпить чаю и снова попробовать уснуть… Как вдруг заметила в том углу стоянки, где был припаркован семнадцатый автомобиль, какое-то движение. Она бросила взгляд в тот угол и вздрогнула.
Дверца со стороны водителя была теперь открыта. В шаге от машины стоял мужчина – он показался ей очень высоким и худым, но, может быть, это шутили тени. Ветер становился все сильнее. В понимании Александры, это был уже не шторм, а настоящий ураган. Мужчина не курил, не звонил по телефону – просто стоял, заложив руки в карманы черной куртки, чуть нахохлившись, пряча затылок в воротник. Потом он поднял голову и взглянул прямо на Александру.
Ее было отлично видно на ярко освещенном балконе. Она на шаг отступила от перил, и мужчина, словно привязанный к ней невидимой нитью, сделал шаг вперед, не сводя с нее взгляда. Александра дрожала, но виновником был не холод – прожив долгие годы в неотапливаемой мансарде, она закалилась так, что перестала простужаться. Эта дрожь рождалась где-то под сердцем. Лица мужчины она рассмотреть с такого расстояния толком не могла, это было светлое пятно с едва намеченными резкими чертами. В свете стоящего рядом фонаря серебрился ежик волос на макушке. Седина или световой эффект.
Держась очень прямо, Александра повернулась и переступила порог номера. Задвинула дверь. Тщательно задернула шторы. Взяла пульт от жалюзи, и тут же положила его на место. «Незачем закрывать жалюзи, я на восьмом этаже. Снизу ничего не видно». Тем не менее она погасила лампу. Теперь номер был освещен только экраном телевизора. Огромная стая фламинго рыбачила на отмели. Вдали, за ртутно блестящим озером, виднелись горы.
Ничего преступного мужчина на стоянке не делал, ничего отталкивающего в его облике не было. Художница даже не могла с точностью сказать, смотрел ли он на нее или любовался небом. Но Александра почувствовала его взгляд – как бесцеремонное, жесткое прикосновение. «И он как будто знал, что я здесь. – Она продолжала следить за перемещениями стаи фламинго, едва сознавая, на что смотрит. – Да нет! Ничего он не знал и смотрел не на меня. Нервы разболтались. Мне бы радоваться, что внезапно удалось заработать, ничего не делая! По нынешним-то временам, когда на один кусок – десять ртов…»
Основательно отругав себя за мнительность, Александра выключила телевизор. Чай она заменила бутылочкой воды, которая отыскалась в мини-баре. Прежде чем лечь в постель, художница, не удержавшись, снова вышла на балкон.
Машина, стоявшая в углу парковки, исчезла. Теперь на стоянке перед отелем было шестнадцать машин. Но у Александры пропала охота играть в чет – нечет. Она забралась под одеяло, приказала себе ни о чем не думать…
…И проворочалась до рассвета.
Глава 4
Павел разбудил ее звонком в половине восьмого утра, как они и договаривались.
– Сейчас спущусь, – пробормотала она. Плеснула себе в лицо холодной водой, не глядя в зеркало, почистила зубы, провела по слежавшимся волосам щеткой. Натянула одежду. Сумка с документами и деньгами была собрана с вечера. Все заняло от силы минут десять, но, когда Александра спустилась в холл, Павел казался недовольным:
– Нам надо застать одного человека в порту, он появляется только рано утром, после девяти его уже не поймаешь. – И неожиданно добавил: – Давайте завтракать! Я вижу, в ресторане уже столы накрыли.
Александра удивленно взглянула на него, и Павел осведомился:
– У вас ведь завтрак входит в стоимость?
– Насколько я помню, да, – ответила она.
Павел без всяких церемоний отправился в ресторан первым, Александра последовала за ним. Когда она подошла к стойке бара, на которой был устроен шведский стол для немногочисленных декабрьских постояльцев, Павел вовсю угощался. Он взял себе омлет, салат, сыр, налил стакан апельсинового сока и теперь возился с кофемашиной. Бармен, веселый рыжий парень, неожиданно заговоривший с Александрой по-русски, совершенно не возражал против того, что кто-то угощается за счет отеля, не проживая в нем. У Александры даже сложилось впечатление, что если бы в зале ресторана появились любители даровых завтраков с набережной, веселый бармен накормил бы их тоже. Всех, включая собак.
Она взяла себе хлопья с молоком и круассан. Кофе с молоком бармен подал ей на столик, за которым пировал Павел.
– Приятного дня! – пожелал он ей снова по-русски, и Александра ответила ему признательной улыбкой. – Если что-то нужно, обращайтесь ко мне. Меня зовут Сэм. Сэмюэль.
Павел проводил парня взглядом, вслепую тыча вилкой в ломтики огурцов.
– Я завидую тем, кто уже тут родился или маленьким приехал, – неожиданно сказал он. – Насколько им легче… Даже преимущества есть – знают русский, это во многих местах требуется. Туризм, сфера обслуживания… Русская алия большая. Но таким, как я, тут места нет и не будет. Хотя я стопроцентный еврей, по всем линиям. Язык я знаю на уровне пообщаться с продавцом. Высокого иврита у меня не будет никогда, это я уже понял. Профессии, в сущности, нет. То, что есть, здесь профессией не считается. А теперь и семьи нет. Что же вы не едите?
Спохватившись, Александра принялась за хлопья. Потом выпила кофе с круассаном. Встала, снимая куртку со спинки стула:
– Идемте? Мы ведь торопимся?
– Сейчас!
Павел сбегал к стойке бара, что-то сказал Сэму, и тот, сияя улыбкой, достал из-под прилавка большой крафтовый пакет и принялся укладывать туда выпечку. Павел придирчиво указывал, что именно класть. Александра, обеспокоенная, подошла к стойке.
– Сейчас запасемся и поедем, – невозмутимо бросил Павел. – Жаль, я термос не взял, налили бы кофе. Кофе у них неплохой.
– Что вы делаете? – тихо проговорила она, заливаясь румянцем.
– А что? – мужчина бросил на нее непонимающий взгляд. – Да они все равно все выбросят вечером, и так уже булочки не первой свежести. Знаю я эти завтраки в отелях. А нам пригодится. Чем платить в кафе…
Она решила не вмешиваться и вышла из зала ресторана. Пересекла лобби, вписалась во вращающуюся стеклянную дверь и вышла на набережную.
Утро было тихим и серым. Ветер улегся. Море, сизое, взъерошенное, с утробным ворчанием обгладывало берег. Корабли, которые Александра видела вчера на рейде, ушли. Зато появились серферы в ярких гидрокостюмах – целый клуб. Они столпились у линии прибоя, придерживая свои пластиковые доски, и что-то обсуждали, готовясь войти в воду. Александра с удовольствием понаблюдала бы за ними – она любила смотреть, как другие люди делают то, чего не умеет она сама.
Но тут ее потрогали за локоть. Она резко повернулась. Павел с заговорщицким видом помахивал пакетом:
– Едем!
Она молча уселась на заднее сиденье «фольксвагена». Павел бросил пакет рядом с ней и сел за руль. В салоне запахло корицей и ванилью.
– Сперва заскочим ко мне на квартиру, надо взять кое-какие бумаги, – сообщил он. – Я не ночевал дома, так что…
– Как скажете, – кратко и не слишком любезно ответила Александра. Ее потрясла его мелочная выходка в ресторане. «А еще ужинать меня приглашал!»
– Вы сердитесь на меня? – не оборачиваясь, спросил Павел. Не дождавшись ответа, неискренне хохотнув, продолжил: – Не сердитесь. Ничего постыдного я не сделал. Это нормально. Вы платите им бешеные деньги за очень средние удобства и ненавязчивый сервис. За такие деньги на Кипре или в Турции вы две недели будете отдыхать как королева. Ничего, от них не убудет. Не обеднеют. С худой козы хоть шерсти клок…
– С овцы, – поправила его Александра.
– Да ладно, – раздраженно ответил он. Раздражался он куда убедительней, чем веселился. – А будете слишком деликатничать – сожрут.
– Не успеют, – возразила Александра. – Я думаю вечером улететь.
– Как?! – Павел обернулся и едва не проехал перекресток на красный свет. Он едва успел затормозить. – Сегодня?! Уже?
– Как только отправим пианино, сразу забронирую билет. – Александра смотрела в окно. Серое безветренное утро придавало пестрым портовым кварталам смягченный, живописный колорит. Темный янтарный свет сочился сквозь тучи, бредущие над морем, как бесконечная отара овец. Александра наполовину опустила стекло в своем окне. Пахло близким дождем, бензином, дымом сигарет, свежесваренным кофе. Машина снова остановилась на перекрестке. Рядом, на тротуаре, стоял оранжевый киоск лото, к которому примыкало крошечное кафе на один столик. Продавец, темнолицый, морщинистый, с виду – столетний, уже разворачивал свою нехитрую торговлю – загружал в холодильник, стоявший на тротуаре, бутылки колы, фанты, неторопливо варил кофе в замызганной старой кофемашине. Первый посетитель вальяжно развалился на пластиковом стуле и что-то хрипло кричал продавцу, не выпуская из зубов изжеванную сигарету. Ему тоже было на вид лет сто.
– Радость жизни. – Павел бросил на киоск лото косой взгляд. – С виду – оборванцы. Но здесь по одежде не судят. Оба могут оказаться миллионерами, самыми настоящими. Я знаю одного такого типа тут, в Бат-Галим. Сволочь несусветная, из Ирана. Дает деньги в рост. Это незаконно, а он плевать хотел. Вы бы его видели… Он одежду носит только с помойки. Воняет, как покойник. Резиновые тапки – на пляже кто-то бросил, а он подобрал. Миллионер, представьте. В России такого нет. Там умеют тратить деньги.