«Я рождена, чтобы быть одной!» – спокойно отвечала она родителям, которые не теряли надежды «устроить судьбу» непутевой дочери.
Познакомившись, а вскоре и подружившись с Мариной, Александра привыкла считать подругу такой же убежденной одиночкой. Марина была красива, эффектно одевалась, с успехом испытывала свои чары на знакомых мужского пола… И при этом явно не стремилась к прочным отношениям. Александра понятия не имела о том, с кем встречается подруга, – на эти темы та не откровенничала. Сегодня художница впервые заподозрила, что сердце самого авторитетного эксперта по старым пластикам в России не так уж неуязвимо. Если старая любовь и не оставила в нем следа, то некое сильное чувство явно не умерло. Говорить о Павле спокойно, без искусственного равнодушия или язвительной насмешки, Марина просто не могла. «Павел признался, что они с Мариной расстались из-за Дианы, – припомнила Александра. – Неужели обида все еще жива?»
…На прощание, уже в дверях, Марина посоветовала нажать на аукционный дом, отвечавший за своевременный выпуск каталога.
– Переносить торги не стоит, перед праздниками они тебе новую площадку не достанут. Разве что за городом, а кто туда сейчас сунется, по пробкам… Уже началось, дороги стоят. А вот неустойку они выплатить должны.
Александра заторопилась вдвойне. Художница уже успела назначить встречу Гурину, а по дороге, в такси, она планировала забраться в ноутбук, открыть договор с «Империей» и выяснить, была ли там прописана неустойка на данный конкретный случай. Александра подозревала, что такого пункта в договоре не было.
Александра сочла необходимым лично отправиться в офис аукционного дома и попытаться разрешить проблему с каталогом. «Империя», несмотря на свое пышное название, гнездилась в двух небольших комнатах, на втором этаже одного из центральных московских отелей. Бывший номер категории люкс был превращен в офис аукционного дома – одного из самых старых и авторитетных, уцелевшего после всех финансовых потрясений последних двадцати лет.
Начало декабря, четверг, послеобеденное время – войдя в первую комнату, приемную и гостиную одновременно, Александра увидела много знакомых лиц. Больше всего ее порадовала встреча с аукционистом Игорем – старым добрым знакомым. Увидев художницу, катившую свой потрепанный чемоданчик, он стремительно подошел к ней и сердечно расцеловал:
– Скандалить пришла?
– Сейчас начну. – Александра отпустила ручку чемодана и огляделась. – Кто у вас тут за каталог отвечает?
– Ты, мать, опоздала со скандалом, каталог уже везут. Печатали в Финляндии, случилась какая-то неувязка на таможне. Через пару часов начнем рассылать с курьерской службой, по вашему списку. Так что все в порядке.
– А я в суд на вас собиралась подавать, – с облегчением выдохнула Александра.
– Занимай очередь! Мы сейчас чаще судимся, чем торгуем, – отмахнулся Игорь. Впрочем, его подвижное лицо с мелкими чертами не выражало особенного огорчения. Он улыбался – вокруг рта лежали глубокие мимические морщины, так называемые морщины болтуна. – Вообще, интересных торгов в последнее время не было. Твой тоже будет очень средний, сразу настраивайся.
– Да я ничего потрясающего и не ожидаю. – Александра пожала плечами, подошла к кофемашине в углу, взяла чашку с подноса, принялась нажимать кнопки. В офисе «Империи» она чувствовала себя свободно. – Вот если бы у нас был Верещагин…
Игорь легонько присвистнул, подходя и тоже завладевая пустой чашкой:
– С Верещагиным дело до торгов не дошло бы. Сама знаешь, на него сейчас идет охота. Ты в Израиле была? Что-то интересное подвернулось?
– Уже все знают, куда я ездила? – сощурилась художница, следя за тем, как в чашку медленно льется густая молочная пена. – Да нет, скорее, семейное дело.
– Ага, – глубокомысленно произнес аукционист, покачивая своей пустой чашкой. Было ясно, что он счел ее ответ отговоркой. – У меня есть бутерброды, жена утром сделала. Будешь?
– Спасибо, я только что обедала, – поблагодарила Александра, уступая место у кофемашины. – Знаешь, я тоже не жду слишком многого от этого аукциона. И все равно волнуюсь.
Игорь потрепал ее по локтю:
– Волноваться не о чем. В буквальном смысле – выручка будет небольшой. Ты уж меня прости, но люди моей профессии – пессимисты. Передай заказчику привет, увидимся в воскресенье!
Домой Александра попала только к семи вечера. Переступив порог, она включила свет, и сильная лампочка без абажура вспыхнула, осветив синие стены кухни. Помещение с двумя узкими, ничем не занавешенными окнами смотрело на художницу неприветливо, словно удивляясь ее скорому возвращению.
Заперев входную дверь, Александра поставила чемодан в угол и прошла в жилую комнату, служившую и мастерской, и спальней. Присела к большому рабочему столу, испачканному красками и исписанному автографами друзей. Включила настольную лампу. Обвела взглядом коробки и узлы, рассованные по углам. После переезда прошло чуть не полгода, а она все еще не разобрала вещи, привезенные из старой мастерской. Зыбкость собственного существования не угнетала Александру – напротив, этот неуют вполне гармонировал с ее душевным состоянием. Знакомые считали, что она равнодушна к комфорту. Это было не так. Как-то в минуту откровенности Александра призналась Марине Алешиной, что она попросту не желает к чему-либо привязываться. «Я для этого слишком труслива, – шутливо сказала она. – Когда я что-то теряю, то слишком переживаю!»
…Уезжая, она оставила малиновые шелковые занавески отдернутыми. Сейчас прямо в окно светил фонарь, висевший над переулком на растяжке. Александра погасила лампу, и мягкий апельсиновый свет фонаря наполнил комнату. На истертый дубовый паркет легли два вытянутых светлых прямоугольника – их отбросили окна. На светлом фоне мелькали быстрые тени. К стеклам начали бесшумно прижиматься крупные белые хлопья – снова начался снегопад.
Александра улыбнулась, вспоминая пальмы, провожавшие ее этим утром в аэропорт. Двое суток, проведенных в Израиле, сейчас казались ей чем-то нереальным – слишком резкой была разница между двумя мирами. «Существует либо та реальность, либо эта. – Художница вновь включила лампу и поднялась со стула. – Конечно, эта!»
В сумке раздался приглушенный звонок. Александра достала телефон. Звонила Илана.
– Вы обещали позвонить, когда будете в Москве, – с места в карьер начала заказчица. – Вы ведь в Москве?
– Я прошу прощения… – Александра покусывала губы, испытывая неловкость. Она почти забыла о деле, которое считала завершенным. – Я прилетела в полдень и все время собиралась позвонить, но…
– Понимаю, были более срочные дела, – прервала ее неловкие извинения Илана. – Как я понимаю, все в порядке, вы отправили пианино?
– Да, по ускоренному тарифу, как вы и хотели, – подтвердила художница. – Все бумаги у меня.
– Я хочу их получить как можно скорее.
– Завтра утром я…
– Мне бы хотелось получить их сегодня, – вновь перебила Илана.
– Никаких проблем, я сейчас возьму такси. – Александра бросила взгляд на старый будильник в пятнистой латунной оправе. – Пошел снег, наверное, будут пробки, но я скоро буду у вас. Мы ведь рядом…
– Я жду. – Голос Иланы звучал напряженно, и Александра, неизвестно отчего, начала волноваться. – Я ложусь поздно, приезжайте. Мне нужны эти документы.
В ожидании такси Александра сварила кофе и примостилась на подоконнике, глядя, как переулок медленно засыпает снегом. Хлопья невесомо кружили в безветрии под колпаками фонарей, протянувшихся вдоль фасадов особняков. Здесь не было ни офисов, ни магазинов, а единственный ресторан, располагавшийся в самом его конце, казалось, никем никогда не посещался. Островок деревенской тишины в нескольких километрах от Кремля – далеко не единственный в самом центре Москвы. Александра ли всю сознательную жизнь искала эти оазисы, или они сами находили ее – но большую часть жизни она провела именно в подобных местах. Старые купеческие особняки с деревянными мезонинами, голубятни, притаившиеся в закоулках, слепые мраморные львы, сторожившие заколоченные парадные подъезды, двери без замков и домофонов, ведущие в сырую темноту подъездов, казавшихся нежилыми… Особняк на Знаменке, куда она сейчас собиралась, принадлежал к этому же миру, застывшему в безвременье, словно жук в капле янтарной смолы, ставшей янтарем.
…Снегопад становился сильнее, и город на глазах превращался в западню – множились пробки, пешеходы вязли на тротуарах в рыхлой снежной каше. Касаясь мокрого асфальта на проезжей части, снег тут же таял, тек ручьями, уже затоплявшими ливневые решетки. Такси едва развернулось в тесном дворе, рядом с особняком Иланы. В этот час двор был сплошь заставлен машинами. Выбираясь из машины, Александра по щиколотку провалилась в мокрую слякоть, рыжую от света фонаря.
Илана ждала ее, стоя в дверях. Хрупкая фигура женщины в светлом дверном проеме казалась нарисованной. Пробравшись к крыльцу по лужам, Александра поспешила извиниться:
– Я должна была сама вам позвонить, знаю… Но…
– Заходите скорее, вы простудитесь! – по своему обыкновению не дослушав, перебила Илана, отступая вглубь сеней. – Я заварила чай. Или вы предпочитаете кофе?
– С удовольствием выпью чаю. – Александра переступила порог, с наслаждением вдохнула знакомый уже запах старого дома – гвоздичное масло, лаванда, сыроватый сладкий душок, испускаемый стенами…
Мягкий абрикосовый диван, душное тепло, высокий ворс ковра, в котором тонули мокрые ботинки – Илана настояла на том, чтобы Александра не разувалась. Серый пар, блуждающий над темной поверхностью чая. Ожидая, пока чай остынет, художница вытащила из сумки синий пластиковый конверт:
– Вот, здесь все документы из порта. Оформлены вчера. Надеюсь, пианино уже отправили. Кажется, это можно узнать, об этом шла речь. Там в договоре должен быть телефон…
– Я проверю. – Илана расстегнула кнопку на конверте, вытащила пачку бумаг, бегло их просмотрела. – Кажется, все в порядке.