– Не все ли вам равно? – вопросом ответила Илана. – Что касается свертка… Он побудет у вас до тех пор, пока за ним не придут. Придут, думаю, скоро. Передадите сверток и получите вознаграждение за свою любезность.
Александра вспыхнула:
– Извините, но в таких вещах я не собираюсь участвовать! Вы знаете, на что это похоже?! Мы договаривались совсем не о том!
– Вы с ума сошли… – протянула собеседница. – Вы что же, решили, что я занимаюсь контрабандой наркотиков или бриллиантов? Можете прямо сейчас открыть сверток и посмотреть, что там внутри. Никаких страшных тайн он не скрывает. Я просто прошу вас еще об одной крошечной услуге.
– Послушайте, Илана… Или я могу называть вас иначе?
Александра сама не знала, как у нее вырвался этот вопрос. В трубке наступила тишина, затем раздался слегка изменившийся голос. Илана заговорила тоном ниже:
– А как вы собираетесь меня называть, если не секрет?
– Анна. – Художница втянула сырой воздух, словно глоток воды. – Анна Хофман.
Александра ожидала какой угодно реакции, кроме той, что последовала. Илана расхохоталась. Затем, резко оборвав смех, словно хлопнув дверью, женщина спокойно заявила:
– Анна Хофман умерла.
– Труп в канаве – это не она! – Александра поймала внимательный взгляд Стаса, стоявшего рядом и слышавшего каждое слово разговора. Скульптор окончательно протрезвел и внезапно перестал кашлять.
– Анна умерла, говорю вам! – повторила Илана. – И это абсолютно точно.
– Но…
– Давайте ограничимся нашим сотрудничеством и не станем лезть в чужие семейные дела, да еще такой давности, – перебила Илана. Окончательно успокоившись, она вновь заговорила тоном воспитанной дамы. – Вы сохраните у себя пакет и будете ждать того, кто придет и заберет его. Без комментариев с вашей стороны, договорились? Если вы боитесь, что в пакете что-то недозволенное к международной перевозке, – вскройте его. Обертку можете выбросить. Ну, а если готовы поверить мне на слово – я гарантирую, что ничего интересного для таможни там нет. Я это знаю, потому что сама когда-то и спрятала в пианино пакет. Кстати, по просьбе Анны Хофман, если вы уж так интересуетесь ее биографией.
– Что в пакете? – Александра взвесила его на ладони.
– Старый журнал на иврите. Вам будет неинтересно.
– Это тот самый журнал, где опубликовали фотографию Анны? Когда она выиграла конкурс молодых исполнителей в Хайфе?
– Вы знаете историю сестер Хофман лучше меня, – с иронией произнесла собеседница. – Да, именно тот журнал. «Давар а-Шавуа», начало сентября шестьдесят третьего года.
– Но, значит, вы дружили с Анной. – Александра, наклонившись к сумке, стоявшей на снегу, одной рукой расстегнула молнию и спрятала сверток, постаравшись уложить его поглубже. – Ракель рассказывала, что их дядя хотел порвать журнал и Анна куда-то его спрятала, да так, что его потом не нашли. Если это вы ей помогли, значит, были ей близким человеком! А мне говорили, что почти ее не знали.
– Я говорила вам чистую правду, – возразила Илана. – Она попросила меня спрятать журнал не потому, что мы дружили. Ей просто не к кому было обратиться. Анна была замкнутой девушкой, подруг у нее не было, парня тоже. А мы несколько раз встречались на уроках музыки. Когда я уходила, она приходила, вот и все знакомство. Как-то раз она пришла к учительнице очень расстроенная, при ней в портфеле был этот сверток. Она сказала мне, что не может держать журнал дома, попросила помочь. Я взяла журнал, но нести домой не хотела. У меня были очень строгие родители, знаете ли! Если бы они узнали, что я общаюсь с Анной Хофман, мне пришлось бы несладко.
– Почему вам нельзя было дружить?
– Потому что все в Вифлееме знали, что она спит со своим дядей, – отрезала Илана.
Александра нахмурилась:
– Но это сплетни!
– Вам-то откуда знать? – резонно заметила Илана. – Кстати, вы хорошо помните картину Генриха?
– Конечно, я помню все картины, которые реставрирую.
– Я вам говорила, что там множество деталей, на которые сперва не обращаешь внимания? Вы способны вспомнить, что именно лежало на столе, в центре комнаты?
Художница закрыла глаза и заставила себя увидеть картину. Пока она припоминала все мелочи, ее разгоряченного лица начало касаться что-то легкое, холодное. Пошел снег – на этот раз не мокрый, а пушистый. Заметно потеплело. Когда Александра открыла глаза, белизна двора ее ослепила.
– Кувшин с водой, раскрытый журнал, чайная ложка и камертон, – проговорила она чуть заплетающимся языком, как во сне. Картина все еще стояла перед ее глазами. – Вот все, что было на столе.
– Почему там лежал камертон, как, по-вашему?
Художница замешкалась с ответом и, наконец, предположила:
– Он был нужен учительнице для занятий?
– Ничего подобного, – фыркнула Илана. – Вы путаете с метрономом, судя по всему. В тот день пришел настройщик. Это задержало наш урок. Пианино было открыто, я видела струны и деку. Учительница и настройщик вышли из комнаты, и я сунула пакет в пианино, поглубже. Мне это показалось забавным.
Помолчав, она добавила:
– Тогда показалось.
– Когда исчезла Анна, полиция не смогла найти в доме ни одной ее фотографии. – Александра чувствовала, как на ее щеках тает снег – словно текут медленные пресные слезы. – Искали и этот журнал, но не нашли. Вы жили в мошаве в то время? Почему вы не помогли полиции? Не сказали, где журнал?
– По-вашему, наши семьи дружили? – В голосе Иланы слышалась недобрая усмешка. – Я же все вам объяснила. Мы были людьми из разных слоев общества. Слои общества есть и в мошавах, и в кибуцах. Говорят, они даже в аду имеются. Полагаю, я вам все уже рассказала. Рассматривайте журнал, сколько хотите, главное – сохраните его до тех пор, пока за ним не придут.
– Кто придет?
– Понятия не имею, – отчеканила Илана и отключилась.
Стас, картинно облокотившийся на искалеченное пианино, откашлялся:
– Феерическая беседа. В одном я убедился – ты связалась с какой-то уголовщиной. Кстати, за тобой следят!
– Кто?! – Александра обернулась, но двор за ее спиной был до странного пуст. Только в дальнем конце стояла машина с заведенным двигателем.
– Не туда смотришь. – Скульптор указал на особняк. – В окне, на втором этаже, кто-то был.
Александра бросила взгляд на окна мезонина, но они по-прежнему были темны и пусты.
– Тебе не показалось? – спросила она.
– Я видел кого-то, – настаивал Стас. – Только лицо и плечи. Такое впечатление, что человек сидел, а не стоял.
– Ну-ка, идем!
Она решительно зашагала к заднему крыльцу, Стас, браво помахивая гвоздодером, двинулся за ней следом. Поднявшись на крыльцо, Александра взяла у него гвоздодер и с силой принялась стучать в дверь. Попеременно она нажимала кнопку звонка, подолгу удерживая палец. Результат был прежним – никто не собирался открывать.
– Он там один. – Александра спустилась с крыльца. – Мне все это не нравится до последней степени.
Поправив на плече ремень сумки, она двинулась к подворотне, выходившей на бульвар. Стас шагал рядом. Когда они вышли на бульвар, художница стала ловить удивленные взгляды прохожих, направленные на ее спутника.
– Брось гвоздодер! – велела она. – Ты похож на погромщика.
– Не в моих обычаях бросать такие хорошие гвоздодеры, – парировал Стас. – Пусть смотрят. Может, я слесарь.
В кармане сумки зазвенел телефон. Александра торопливо вытащила его и с облегчением увидела имя Маши.
– Наконец-то! – воскликнула она, услышав голос девушки. – Вы не отвечали. Генрих там один?
– Да, наверное, – сдержанно ответила та. – Я к нему больше отношения не имею. Я там больше не работаю.
– Вы уволились?!
– Меня рассчитали.
– Генрих?!
– Илана. Перечислила мне зарплату за два месяца и запретила туда приходить. Так что…
– Но, Маша, как же… – Александра резко остановилась посреди бульвара, чуть не столкнувшись с мужчиной, выгуливавшим таксу. Собака залаяла. Александра смотрела на нее невидящим взглядом. – Он ведь не может двигаться, это бесчеловечно! Он там, в доме, совершенно без всякой помощи!
– Как вы мне сказали последний раз, когда мы разговаривали, – этим должна заниматься его жена, – едко напомнила девушка. – Мне одной было до него дело, я пыталась помочь, а всем было наплевать. Ничего не могу сделать. Я уволена. Мне уже нашли другого подопечного. После занятий еду знакомиться.
– А что будет с Генрихом?
– Я задала этот же вопрос Илане. Она ответила, что о нем будет кому позаботиться. В Москву вроде приехали их родственники. Извините, у нас перерыв кончается, мне пора на лекцию.
И, не прощаясь, отключилась. Александра подняла взгляд на Стаса:
– Ты дверь сможешь отжать?
– Рехнулась? – осведомился скульптор. – Я так понял, в доме заперт человек, который не может двигаться. Так позвони в полицию или в службу спасения, они его быстренько достанут. Кто он такой, ты хоть знаешь?
– Один британский подданный.
Стас тихонько присвистнул и заметил:
– Беру свои слова обратно, в пакете не контрабанда. Там явно что-то похлеще. Не хочешь посмотреть?
Поколебавшись минуту, Александра подошла к скамейке, поставила на сиденье сумку и достала пакет. Ножницы всегда были при ней, как фонарик и лупа с сильной линзой. Расправившись с покоробившейся кожаной оберткой, Александра извлекла на свет журнал.
Напечатанный на дешевой газетной бумаге, пожелтевший, пахнущий плесенью, тонкий журнал казался влажноватым на ощупь. На обложке была помещена черно-белая фотография – парень и девушка стоят посреди вспаханного поля, взявшись за руки, спиной к зрителю. Название журнала было напечатано красной краской – два слова на иврите.
Александра осторожно перелистывала слежавшиеся страницы. Некоторые из них слиплись за долгие годы настолько, что их было почти невозможно разъединить. Стас, первоначально проявлявший к содержимому пакета большой интерес, заскучал:
– Да это просто какая-то старая макулатура! Или журнал ценный? Редкий?