— Супругой товарища председателя? — подсказал я.
— Творцом, — возразила она. — Вот о чем... о ком мы говорим.
Смеяться? Плакать? Я вовсе не был уверен, что мне врут; абсурд крепчал — единственно в этом я был уверен.
— Тест пройден, — внезапно подал голос калека, шевельнувшись в моих руках. Ему, похоже, стало лучше. — Маша вот удивлялась, почему Слово выбрало вас, Ваня... Вы простите, я слышал краем уха разговор в машине... Тест вы прошли не вчера, а семь лет назад. Причина вашего участия в этой истории — тот мир, который сотворило ваше подсознание под воздействием слега. Видите ли... Вы оказались единственным из всех, кто попробовал слег и не попросил у него счастья для себя одного, за счет других. Вы оказались единственным...
С каждым моим шагом Страннику становилось все легче.
— Счастье для всех... — произнес он с непонятной интонацией. — Это ведь была мечта Пека — счастье для всех. И моя. Было время, когда я точно знал, что хорошо и что плохо, еще до того, как меня забросило на тот астероид. Однако, видите ли, когда получаешь возможность коснуться даже самого крохотного рычажка божественной силы, почему-то пропадает уверенность. Пек придумал сделать сон реальностью, и возник слег, и эта сила смяла его же самого. Потому что надо было иначе — реальность сделать сном. Суперслег. Слово... Не хватает лишь одной Буквы, Ваня, всего одной. Не сердитесь, что пришлось вызвать вас сюда.
— Я не сержусь, Юра, — честно признался я. — Просто не понимаю, как реагировать на такие...гм... трактовки. Отчего бы, например, было не «вызвать» меня тогда же, семь лет назад?
Человек в моих руках бурно потел. Присмиревшая Рэй с любовью промокнула ему лоб платочком; она помалкивала, внимая речам оживающего мессии.
— Желания Ивана Жилина должны были вызреть, оформиться,сказал тот. — Иван Жилин должен был стать писателем. Я подозреваю, что вы даже самому себе не признаетесь, как много писатель Жилин взял из того мира, который подарил ему слег. Ваши необыкновенные, излучающие счастье книги — и есть результат теста.
— Нагромождение несуразностей, — заявил я. — Предположим, Юра, ты здоров. Я имею в виду, психически. И к тому же не... гм... скажем, не фантазируешь...
— Фантазируешь! — с восторгом отозвался он. — Надо же, в самую суть попал! — Бедняга попытался засмеяться. Лучше бы он этого не делал. Мороз пробрал по коже. Или ночь была прохладной? — Вам не тяжело? — вдруг спохватился он.
— Нести тебя или слушать, что ты несешь? — уточнил я.
— Я понимаю, о чем вы думаете, Ваня, — сказал он. — Зачем было все усложнять, к чему все эти приключения, так? Заклятие, наложенное на вашу память, одно похищение, второе, третье... Конспирация, доходящая до абсурда... Наши противники вполне реальны, и они тоже тщатся сконструировать свои сюжеты, но я скажу о другом. Не у всех же такая фантазия, Ваня, как у вас! Конечно, вы бы обставили сюжет гораздо интереснее, чем я. У нас, к сожалению, таланта поменьше.
— Вот тебе, кстати, и холм, добро пожаловать, — сказала Рэй.
— Это — холм? — спросил я, потрясенный.
Мы пришли. Обогнув административный корпус, мы оказались на просторной освещенной прожекторами лужайке, к которой стекались аллеи и дорожки парка. Прямо за деревьями прятался кампус (темные ряды двухэтажных домиков), по левую руку располагались учебные и лабораторные корпуса, доходившие до самого Парка Грез с его знаменитой телебашней, а справа, метрах в двухстах, громоздились руины древнего замка, поставленного еще Ульрихом де Каза. Холм был в центре. Во всяком случае, ничего иного, похожего на холм, поблизости не наблюдалось. Словно кучу мусора сволокли на лужайку — огромную кучу мусора высотой в половину мачты, на которой каждое утро поднимали флаг Университета, — а потом залили ее стеклом, чтобы была она праздничной и гигиеничной, чтобы сверкала и радовала глаз паломника. Полуночники лазили по склонам этой пирамиды, сидели у подножия, лежали на траве, бесцельно слонялись*вокруг; полуночников было много.
— Поставьте меня, пожалуйста, — с неловкостью попросил Юрий. — Спасибо. Вы очень сильный человек.
— Красивый, — добавила Рэй, кряхтя от натуги. — Умный. Эталон.
Она подхватила своего Странника, положив его руку себе на плечи; тот обвис, хватая свободной рукой воздух, однако на ногах устоял. Они заковыляли к пирамиде, не обращая внимания ни на меня, ни на окружающих.
— Погуляй тут, если хочешь, — оглянулась Рэй. — Серьезно.
Время вопросов закончилось, и я медленно побрел вокруг странного сооружения, чтобы рассмотреть его в подробностях. Стеклянная масса уходила вверх ступеньками— ярусами, а внутри, в прозрачных толщах, были похоронены вещи. Ковры, свернутые в трубку. Подушечки с рюшами и воланами. Репродукции в массивных багетах, модные когда-то семирожковые люстры, и еще хрусталь, фоноры, тоноры, стереовизоры, и еще теннисные ракетки, галстуки, трости... Специфический подбор вещей. Надо полагать, это и вправду был мусор. Хлам особого рода, который загромождает не столько дом, сколько сердце.
Вершину холма венчал большой фикус в кадке, отбрасывая четыре тени сразу.
Я смотрел на этот фикус и умилялся. Война закончилась, думал я, и люди пришли сюда, пришли ожесточенные и потерянные, чтобы выбросить прошлую жизнь на свалку, люди становились в очередь, тянулись нескончаемой вереницей, чтобы швырнуть в общую могилу трупы поверженных врагов, и возвращались домой — просветленные, с пустыми руками... и взлетал к небу огонь погребального костра, и восторженно ревела толпа... нет, не так было, никаких костров или толп! Люди шли семьями, с флажками и шариками в петлицах, торжествуя и гордясь собой, а вещи, проигравшие войну, были в руках победителей еще живыми, теплыми, они молили о сострадании и напоминали о совместном счастье, жизнь их питалась тем искренним обожанием, которое люди испытывали к своим бывшим друзьям, но Памятник Великой Победы тоже очень нуждался в любви... и массовая жертва была принесена, потому что торжествующая гордость всегда оказывается сильнее благодарности, сострадания и здравого смысла... Прекрати насмехаться! — сделал я себе замечание. Братская могила для вещей — всего лишь символ. Человек перестал быть зависимым. Это — символ освобождения.
Или человек просто сменил один вид зависимости на другой?
— ...Я знаю, что ипохондрия не лечится, — с яростным напором произнесли у меня за спиной. — Я хочу знать, как ее лечить?..
Наверное, стеклянный холм возник вскоре после моего отъезда; хорошо помню, что здесь была здоровущая воронка, которую уже при мне превращали в котлован — собирались строить экспериментальную станцию космической связи. Эта чудесная поляна вся целиком была изуродована во время боев. Помнится, тогда Университет только— только начинали восстанавливать и начали, как видно, с того, что вместо станции космической связи организовали пирамиду с фикусом. Сейчас поляна, ясное дело, была обжитой и благоустроенной: фонтанчики для питья, беседки для занятий, искусственный грот с туалетом, декоративный водоем в форме сердечка... Я с наслаждением улыбался всем вокруг, и все вокруг улыбались мне; настроение оставалось прекрасным; и странные разговоры, в которых мне не было места, обтекали меня, как вода старую корягу...
— Сыроядение дает прекрасные результаты, но не отказываемся же мы на этом основании от голодания?
— Скажу больше: ошибки в выборе питания могут привести к слепоте.
— Я объясню, что такое покаяние, если ты до сих пор не включаешься! Покаяние — это так. Во-первых, попроси прощения. Во-вторых, сам прости. И в-третьих, в главных, попроси прощения у Бога.
— А правда, что узкое белье вредно для глаз?
— Если ты отвергаешь мироздание, оно отвергает тебя, вследствие чего и появляется болезнь. Включаешься?
— Что есть человек? Душа? Мозг? Или, может, руки?
— Человеку здоровый мозг вообще необязателен! Владимир Ильич, как известно, был анацефалом, то есть функционировало у него только одно полушарие, и, тем не менее, он был гением планетарного масштаба, который указал человечеству путь.
— Это какой Владимир Ильич?..
Люди отдыхали. Кто-то, сидя на траве, делал себе массаж ступней ног, головы, кистей рук, — кто-то сосредоточенно выискивал на теле соседа активные точки и воздействовал на них большим пальцем — словно клопов давил. Многие ходили или сидели с пиратскими повязками на одном глазу. («Кто это, корсары?» — озадаченно спросил я у дамы в сарафане. «Нет, вампиры», — ответила она, кокетливо поглаживая лямочки. «А зачем повязки?» — «Зрение обостряют».) Я все-таки ожидал чего-то другого. Я полагал обнаружить здесь групповые медитации, отправление неведомых мне ритуалов, хоровое пение мантр и шаманские пляски. Или, скажем, здесь мог быть психологический. практикум для алчных и агрессивных, или, того лучше, начальная школа здоровья, где прополаскивали мозги всем новичкам. А тут, оказывается, просто проводили время. Это было место, где общались, набирались энергии и оттачивали зрение...
«...Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце, — говорила девушка в блузе— распашонке. — Это, между прочим, из Библии. Так что смотреть на солнце — полезно! Причина солнцебоязни чисто психологическая...» Ее слушали. «...Выздоровление — это как включение, — говорила девушка в блузе с запахом.Что-то должно щелкнуть в голове. Щелк — и ты здоров, хотя секунду назад был еще болен...» Слушатели старательно включались. «Все дерьмо, кроме мочи! — кричал мужчина в бриджах. — Я понял это, товарищи, перейдя на интенсивные формы уринотерапии.» Крутом смеялись....
Итак, человек сменил один вид зависимости на другой, весело думал я. И нет, наверное, в этом ничего страшного, скорее наоборот... Но ведь любая медсестра знает, что для человека существует только один вид зависимости — нейрохимическая. Все остальное — наша безответственность или безволие. Более всего на свете человек зависит от равновесия в его нервной системе, которое поддерживается чудовищным коктейлем веществ, гуляющих между нервными клетками. Равновесие это на беду хрупкое, нарушаемое чем угодно: таблеткой, излучением, словом. Особенно успешно гомео