Прошло два года.
Все это время я редко оставалась одна. Почти каждый день женщины и девушки покидали свои покои и приходили на могилу Сяоцин, чтобы освятить это место вином, чтением стихов и беседами о любви, печали и сожалениях. Наверное, я была всего лишь одной из сотен женщин и молодых девушек, мучительно желавших, жаждавших любви, думающих о ней. Они не были больны любовью, как я или Сяоцин, умершие от избытка цин, но мечтали быть похожими на нас. Все они хотели быть любимыми, и это подтачивало их.
Однажды на могилу пришли женщины из поэтического общества Бананового Сада. Они хотели засвидетельствовать Сяоцин свое почтение. Они были знамениты. Пять женщин любили собираться вместе, прогуливаться, писать стихи. Они не сжигали свои рукописи из-за сомнений в их ценности или из скромности. Их произведения публиковали — не их семьи в знак памяти, а издатели, продававшие сочинения женщин по всей стране.
Впервые за два года любопытство заставило меня выйти из покоя гробницы Сяоцин. Я следовала за женщинами, когда они прогуливались по тенистым дорожкам острова Уединения, заходили в храмы, сидели в беседках, пили чай и грызли семечки подсолнуха. Они взяли прогулочную лодку. Я тоже присоединилась к ним и сидела на ее палубе, когда она рассекала воду. Они смеялись и пили вино. Женщины придумывали игры, вызывали друг друга на поэтические поединки, сочиняя стихи под открытым небом и при свете дня. Когда прогулка подошла к концу и они вернулись по домам, я осталась сидеть в лодке. Я была там, когда они договорились встретиться на озере в следующий раз, словно позабыв о том, что собиралась вечно казнить себя.
При жизни я мечтала о путешествиях и прогулках. Умерев, я бесцельно бродила по земле. Теперь я проводила безмятежные дни, сидя в прогулочной лодке. Мы проплывали мимо усадеб, гостиниц, ресторанов и домов, где жили певички, а я слушала и училась. Казалось, в моем родном городе поселился целый мир. Я слышала разные диалекты и видела разных людей: торговцев, которые бахвалились своим богатством, художников, державших в руках кисти, тушь и свитки шелка и бумаги, крестьян, мясников, рыбаков, продававших сети, иностранцев со странными волосами, одеждой и кожей. Все хотели что-то продать или купить: куртизанки с крошечными ступнями и веселыми голосами продавали приезжавшим кораблестроителям сокровенные части своего тела, искусные художницы продавали искушенным коллекционерам картины и стихотворения, лучницы продавали жаждущим развлечения поставщикам соли свое искусство, а ремесленники продавали ножницы и зонтики женам и дочерям благородных семей, приезжавшим в мой родной город, чтобы отдохнуть, развлечься и приятно провести время. Западное озеро было местом, где встречались легенды, мифы и будничная жизнь, где естественная красота и покой бамбуковых рощ и стройных камфорных деревьев спорили с шумом городской жизни; где мужчины из большого мира и женщины, освобожденные из внутренних покоев, могли общаться без разделяющих их ворот, стен, ширм или вуалей.
В теплые дни множество прогулочных лодок — ярко раскрашенных, с вышитыми покрывалами над палубами — плыли по водам озера. Я видела женщин, облаченных в роскошные одежды из тонкого шелка с длинными шлейфами, золотые и нефритовые серьги, головные уборы из перьев зимородка. Они разглядывали нас. Женщины в моей лодке не были низкородными, недавно разбогатевшими или неприлично богатыми. Они родились в семьях дворян, как моя мама и тети. Они были благородными дамами, делившими между собой слова, бумагу, кисти и тушь. Они скромно одевались и украшали волосы. Они вдыхали и выдыхали слова, летевшие над землей, словно пух ивы.
Философы учат нас, что мы не должны привязываться ни к чему мирскому. Я не могла исправить все ошибки, которые совершила, но поэтическое общество Бананового Сада помогло мне осознать, что мое томление и перенесенные страдания полностью освободили меня от всего земного и преходящего. С моей души упал камень, но вскоре голоса поэтесс из общества Бананового Сада стали звенеть от отчаяния. Маньчжуры распустили большинство мужских поэтических обществ, хотя пока еще не добрались до женских.
— Мы должны продолжать встречаться, — быстро проговорила Гу Южэ, племянница великолепной Гу Жоупу, наливая подругам чай.
— Мы храним верность династии Мин, но маньчжуры считают нас недостойными внимания, — неуверенно ответила Линь Инин. — Мы всего лишь женщины. Мы не можем свергнуть правительство.
— Но, сестра, им стоило бы побеспокоиться, — настаивала Гу Южэ. — Моя тетя часто говорила, что свобода женщин связана не с тем, где находятся их тела, а с тем, о чем они думают.
— Ее пример вдохновил всех нас, — согласилась Линь Инин, обводя рукой сидящих рядом с ней.
Они были так непохожи на женщин моей семьи, бежавших за вожаком стаи с улыбками на лицах, потому что им больше ничего не оставалось делать, или на девушек, умерших от любви и собранных вместе наваждением, которое привело к их безвременной кончине. Члены общества Бананового Сада сами сделали свой выбор. Они не писали о бабочках и цветах, о том, чем любовались в своих садах. Они писали о литературе, искусстве, политике, о том, что они видели и что делали. Их слова призывали мужей и сыновей хранить верность старой династии. Они смело постигали глубокие чувства, даже печальные — одиночество рыбака на озере; тоску, посетившую мать, разлученную с дочерью; отчаяние девочки, живущей на улице.
Сочинительство сделало их сестрами и подругами. Чтение их произведений помогло связать воедино мысли и чувства женщин всей страны. Они искали утешения, признания, возрождения чувства собственного достоинства и привлекали к своим поискам других женщин, которые все еще жили за запертыми воротами или оказались там по прихоти маньчжуров.
— Почему рождение детей и домашние заботы должны удерживать нас от размышлений об общественной жизни и будущем нашей страны? — продолжила Линь Инин. — Женщина ценна не только тем, что выходит замуж и рожает сыновей.
— Ты говоришь так, потому что хотела бы родиться мужчиной, — поддразнила ее Гу Южэ.
— Моя мать дала мне образование, так зачем мне это? — возразила Инин. Она погрузила пальцы в воду, из-за чего на поверхности озера образовались легкие волны. — Теперь я сама стала женой и матерью. Но если бы я была мужчиной, мне бы удалось добиться большего.
— Если бы мы были мужчинами, — откликнулась другая женщина, — маньчжуры, скорее всего, не позволили бы нам ни писать, ни публиковать наши произведения.
— Я только хочу сказать, что сочинительство можно уподобить рождению детей, — продолжила Инин.
Я подумала о своем незаконченном комментарии. Может, он был для меня ребенком, которого я послала в мир живых, чтобы он связал меня с Жэнем? Эта мысль заставила меня вздрогнуть. Я не перестала любить его, но моя любовь изменилась, она стала глубже, словно вкус благородного вина или соленых овощей. Она была во мне, такая же постоянная, как вода, проделывающая свой путь к середине горы.
Но я не позволяла своим чувствам мучить меня. Напротив, я решила извлечь из них пользу. Если кто-нибудь не находил нужного слова, сочиняя стихотворение, я приходила на помощь. Когда «Линь Инин начинала строку «Я чувствую родство…», я заканчивала: «С дождями и туманом». Месяц, окруженный облаками, прекрасен, но это зрелище также рождает грусть и напоминает нам о быстротечности жизни. Когда грусть охватывала нас, поэтессы вспоминали голоса потерянных, отчаявшихся женщин, которые писали на стенах во время Переворота.
— «Нет смысла в жизни, в сердце пустота. И каждое мгновение — море слез», — как-то процитировала Гу Южэ.
Это стихотворение так точно описывало мою печальную участь!
Члены общества Бананового Сада могли шутить о том, что маньчжуры считают их никчемными, но они, несомненно, подрывали моральные устои общества. Сколько времени пройдет, прежде чем маньчжуры и их последователи сошлют всех женщин — начиная с тех, кто плавал по озеру в теплый весенний день, и заканчивая теми, кто читал, чтобы утешить сердце, — на вечное поселение во внутренние покои?
МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ
Три года я боялась навещать Жэня. Но близился праздник Двойной Семерки, и я стала чаще думать о Ткачихе и Пастухе и о том, как сороки построили мост, чтобы они могли встретиться в эту чудесную ночь. Может, нам с Жэнем тоже суждено воссоединиться? Мне казалось, что за это время я многому научилась и не причиню ему вреда. Итак, за два дня до праздника Двойной Семерки и двенадцатой годовщины нашей с Жэнем первой встречи, я покинула остров Уединения и поплыла к горе Ушань, где находился его дом.
Я ждала у ворот, пока он не вышел из дома. Для меня он был таким же красавцем. Я наслаждалась его запахом, звуком голоса, его близостью. Не раздумывая, я села ему на плечи, чтобы следовать за ним. Он зашел в книжную лавку, а затем в гости к своим друзьям. Они долго разговаривали, и он стал беспокойным и тревожным. Он пил и играл всю ночь. Я шла за ним, когда он пошагал домой. С тех пор как умерла Цзе, в спальне ничего не изменилось. Цитра стояла на подставке в углу.
Ее духи, расчески и украшения для волос, лежащие на туалетном столике, запылились и покрылись паутиной. Жэнь долго не ложился спать. Он снимал ее книги с полки и перелистывал их. Думал он о ней или о нас обеих?
На следующий день Жэнь проспал завтрак, а проснувшись, провел день так же, как и вчерашний. В праздник Двойной Семерки, мой двадцать шестой день рождения, Жэнь все время находился рядом с матерью. Она читала ему стихи, наливала чай, гладила по лицу. Теперь я не сомневалась в том, что он не забыл меня.
Когда его мать уснула, Жэнь опять стал листать книги Цзе. Я вернулась на свое старое место на балке. Сожаление и раскаяние, связанные с Жэнем, Цзе и моей собственной жизнью, окатывали меня волна за волной. Я потерпела множество неудач, и мне было невыносимо смотреть на то, как мой поэт открывал то одну, то другую книгу, сокрушаясь о былом. Я закрыла глаза, чтобы не видеть эту печальную картину, и заслонила руками уши, не привычные к звукам живого мира, но не смогла заглушить шелеста страниц, напоминавшего о том, что мы с Жэнем потеряли.