Но Кольцов не торопился с предложением, нервно теребил свисавшую из кармана на брюках цепочку от ключей и всматривался в ту сторону, откуда должен был появиться трамвай. Лена украдкой любовалась его лицом в свете фонаря – оно казалось ей таким красивым, почти идеальным… правда, бороду он запустил, она выглядела неопрятной, и у Крошиной зачесались руки пригладить ее хотя бы сверху, но она одернула себя – Никита терпеть не мог прикосновений к себе на людях, вполне мог шлепнуть по руке, такое часто бывало.
Наконец послышался трамвайный грохот, и Лена ощутила разочарование почти на вкус – Кольцов, похоже, и не собирался никуда ее приглашать, а подошел просто потому, что это было неизбежно – на остановке, кроме них, стояло еще трое, не затеряешься.
– Ты домой? – спросил он, когда трамвай уже почти подошел. – Торопишься или можем где-то посидеть? Я весь день на ногах и очень голоден.
Лена едва не вскрикнула от радости, но все-таки сумела сдержаться и неопределенно кивнула:
– Я не спешу…
– Тогда поехали в «Жар-пиццу», – распорядился Никита, пропуская Лену перед собой в салон трамвая.
Она терпеть не могла пиццу, практически никогда ее не ела, и Никита об этом знал, но, по привычке, никогда не придавал этому значения. Если он сам хотел пиццу, то Лене выбора не предоставлялось – или ешь, или сиди голодная. Как и раньше, она решила не спорить – Никита голоден, устал, зачем еще и раздражать его дополнительно?
В сумке надрывался телефон, наверняка звонила Юлька, но Лена не хотела брать трубку, прекрасно понимая, что едва скажет, где и с кем, как подруга начнет язвить и подкалывать ее, и Лена, не выдержав, может отказаться от вечера с Никитой и вернуться домой, а делать этого она не хотела.
– Да возьми ты трубку, в конце концов! – раздраженно бросил он, неприязненно покосившись на ее сумку. – Сил нет слушать этот рингтон!
Лена вынула мобильный и отключила звук, так и не ответив на звонок.
– Кто это? – спросил Никита. – Поклонник?
– Нет, это Юлька.
По его лицу пробежала довольная ухмылка, и Лене на секунду стало за него неудобно – взрослый мужчина, а ведет себя как школьник, злорадствует, вроде как победил.
– Где ты сейчас живешь, Никита? – спросила она, помня, что свою квартиру он делил с сыном и его женой, но был этим недоволен.
– Там же. Сын все подбивает на размен, но у меня совершенно нет желания терять такую квартиру. Говорю ему – хочешь жить отдельно, так съезжайте, а он – ни в какую. Обременительно, конечно, но что поделаешь. Есть надежда на квартиру его матери, но никто не знает, когда это случится.
Лена внутренне содрогнулась от этих слов. Бывшая жена Никиты тяжело болела и жила отдельно, в хорошем жилищном комплексе. Кольцов помогал ей материально, но очень этим тяготился, а теперь, выходит, еще и ждал, когда бывшая супруга естественным путем освободит жилплощадь для сына…
«Почему я не могу сейчас встать и выйти на первой же остановке? Что я делаю рядом с ним, он же чудовище, нарцисс? Он никого не любит, и меня не любил никогда, только терпел, зажав нос, потому что со мной было спокойно и без передряг, – думала она, отвернувшись в окно. – Едем в этом трамвае на одном сиденье – два совершенно чужих человека, ничто нас не связывает, кроме секса. Неужели это все, что мне нужно, чтобы я за ним вот так шла? И почему мне так трудно отказать ему?»
– Выходим, – чуть толкнул ее в бок Никита, и Лена встрепенулась:
– Уже? Я задумалась.
На выходе он подал ей руку, помог спуститься и оказаться на тротуаре. Лена хотела взять его под руку, чтобы идти рядом, касаясь бок о бок, но не посмела – побоялась, что Никита опять вспылит.
В пиццерии оказалось многолюдно, Кольцов поморщился, не любил толпу, но выбора не было. Хостес проводила их к столику, совсем крошечному, притулившемуся в самом дальнем углу, под кондиционером, и Никита, бросив на технику недовольный взгляд, сварливым тоном поинтересовался, работает ли он.
– Хотите уменьшить поток или увеличить? – тут же предложила девушка, и Никита пробурчал:
– Я спросил, работает ли.
– Да, конечно.
– Позовите официанта.
– Одну минуту. Приятного вечера. – Девушка отошла, а Кольцов буркнул ей вслед:
– Сильно в этом сомневаюсь.
Предлагать ему пойти в другое место, где не будет столько посетителей, Лена тоже не рискнула – такие разговоры непременно заканчивались публичным скандалом, потому что, устав за день, Никита не мог и не хотел себя контролировать, совершенно не беспокоясь о том, какое впечатление производит на окружающих и обижает ли его поведение Лену.
К счастью, официант оказался расторопным, заказ принял быстро и так же быстро его принес, и Никита, немного успокоив свое раздражение, принялся за еду. Лена же, заказавшая себе только кофе, рассеянно помешивала напиток в чашке и не могла сделать ни глотка, словно горло свело спазмом.
Это было странное и новое для нее ощущение – испытывать одновременно радость и почти отвращение, предвкушать продолжение вечера и бояться его. Она знала, что Никита непременно позовет ее куда-нибудь в отель – к себе не приводил, объяснял это тем, что не хочет стеснять сына и его жену – но потом ей придется ехать домой на такси, потому что ночевать с ним Кольцов не предложит. Раньше ее это вполне устраивало, теперь же очень хотелось, чтобы он попросил остаться до утра, хотелось проснуться рядом с ним, выпить вместе кофе утром, сидеть на краю ванны и смотреть, как он умывается, стоя в белом отельном халате… Лена вдруг поняла, что страшно тосковала по Никите все это время, хотя и давала себе слово никогда больше этого не делать. Но – случай, судьба, стечение обстоятельств – и вот она снова нарушает данное себе слово, потому что просто не в состоянии противиться тому магниту, который тянет ее к Кольцову.
«А надо ли противиться? Почему я должна отказывать себе в том, чего хочу больше всего? Чтобы не попасть под град язвительных замечаний Воронковой? Только потому, что она считает, будто я унижаюсь и теряю себя? А может, я только с ним себя и нахожу? И мне никто больше не нужен?»
Эти мысли укрепляли в Лене уверенность в правильности своего поступка, и она смогла чуть-чуть расслабиться и сделать пару глотков кофе.
– Остыл ведь совсем, тебе невкусно, – заметил Никита и подозвал официанта. – Замените даме напиток.
– Не нужно, – запротестовала Лена, но Никита настаивал:
– Не стоит пить остывший кофе, в нем нет никакого смысла. Замените.
Официант вернулся с новой чашкой минут через десять, все это время Никита, к которому вернулось хорошее настроение, рассказывал Лене о новом проекте, в который его пригласили. Она никак не могла сосредоточиться на его словах, половина пролетала мимо, и Лена, спохватившись, постаралась придать лицу заинтересованное выражение. Она знала, что Кольцову не требуется от нее никакой реакции – достаточно вот так сидеть и смотреть на него с обожанием, ему важно только то, что он говорит и как при этом выглядит, а то, как реагирует слушатель, было не важно. В какой-то степени это было даже удобно иногда…
– Почему ты никогда не благодаришь официанта, когда уходишь? – спросила Лена, когда они оказались на улице.
– Это зачем еще? Я оставляю чаевые – к чему расшаркивания?
– Мне кажется, это элементарная вежливость…
– Ты такая зашоренная… все живешь в мире навязанных правил, словно тебе лет семьдесят. Нужно жить так, как удобно тебе.
– Даже если мое удобство причиняет неудобство кому-то другому?
– Почему тебе должно быть дело до этого?
– Не знаю… может, потому, что это нормально – чувствовать чужое неудобство или чужую боль? Может, потому, что именно это делает людей людьми?
Кольцов снова брезгливо скривился:
– Это делает людей идиотами, мешающими себе жить. Почему меня должна волновать чужая боль, если она не имеет никакого отношения ко мне? Да если даже имеет – это же не моя боль, к чему мне забивать этим голову?
«Вот потому ты очень плохой портретный фотограф, – едва не выпалила Лена. – Вот поэтому люди на снятых тобой портретах выглядят уродливо и неправдоподобно. Потому что ты не видишь их изнутри, не чувствуешь и не понимаешь. Ты умеешь снять радугу в капле росы на травинке – и совершенно не можешь рассмотреть и передать красоту человеческой души».
К ее огромнейшему разочарованию, закончивший свой монолог Никита посмотрел на часы и озабоченно проговорил:
– Ох ты… я опаздываю уже. Поймать тебе такси?
– Опаздываешь? – растерялась Лена. – Куда, уже ведь почти ночь…
– У меня мастер-класс по ночной съемке, ученики ждут уже, а надо еще добраться. Как я так увлекся… так что – такси поймать или справишься сама?
– Ты иди… тебя ждут ведь, неудобно… я сама… – пролепетала Лена, не в силах даже скрыть, как сильно разочарована и обижена.
Однако Никита, по своему обыкновению, этого не заметил, небрежно чмокнул Лену в щеку и, поправив ремень кофра на плече, пошел к пешеходному переходу.
Крошина постояла какое-то время, дожидаясь, пока его чуть ссутуленная фигура скроется из вида, и, вздохнув, подошла к обочине, поднимая руку, чтобы поймать такси.
Сидя на заднем сиденье, она глотала слезы разочарования и отчаянно жалела себя. Такое поведение Никиты было не в новинку, но почему-то именно сегодня, после такой долгой разлуки, она надеялась, что у них еще может быть какой-то шанс. И вот он снова ее бросил, в буквальном смысле – бросил посреди улицы в чужом районе поздним вечером.
«Наверное, я большего и не заслуживаю. Со мной можно – вот так, а с той же Юлькой – нет, потому что она-то подобного ни за что бы не позволила. И мужчин она выбирает таких, что готовы ради ее внимания в огонь и в воду. А мне всегда приходится довольствоваться тем, кто посмотрел в мою сторону хотя бы дважды».
Лена знала, что Юльку всегда удивляет ее низкая самооценка, ее склонность к самоуничижению – как будто в детстве Лену недолюбили, хотя это, разумеется, было совершенно не так. Папа, Денис Васильевич, обожал единственную дочь, баловал, проводил с ней все выходные, насколько это позволяла его работа. Мать, Наталья Ивановна, хоть и была довольно строгой, но практически ничего Лене не запрещала, привечала в доме ее приятельниц и устраивала для них чаепития. Это потом, когда Лена сперва отказалась идти по стопам родителей и становиться адвокатом, Наталья Ивановна начала выражать недовольство, а уж когда застрелился Денис Васильевич, не выдержавший того, что дочь узнала правду о его деятельности в девяностых, мать и вовсе отдалилась от нее. Сейчас они изредка перезванивались, но почти не виделись – если только Наталья Ивановна не была адвокатом в тех делах, что вела Лена, но и тог