возобновлены ямочки, в которых вчера играли в гелгу. Припасено было надлежащее число верблюжьих шариков, и игра началась.
Кончилось тем, что предсказание старого матроса оказалось справедливо и черномазый шейх выиграл Теренса О’Коннора.
Видно было, как сильно рассердился араб, и, по тому как он топал ногами и колотил руками по земле, становилось ясно, что проигрыш сильно задел его за живое. Часто ли бывают примеры, чтобы проигравшийся игрок оставлял игорной стол до тех пор, пока есть что выставить на кон?
У старого шейха оставались еще два мичмана. Он мог отыграться. От чего же не попытать счастья? До сих пор счастье ему не благоприятствовало: или судьба против него, или у него нет столько умения, чтобы состязаться на игровом поле со своим черным соперником.
В конце концов черномазый шейх выиграл всех трех мичманов и, соединив их с матросом Биллом, менее чем через двадцать минут по окончании игры погнал их через степь в Тимбукту.
Глава XLII. Голах
В этом странствовании по песчаному океану наши мореплаватели составляли часть отряда, состоявшего из шестнадцати мужчин и женщин, считая в том же числе шестерых или семерых детей.
Все это составляло собственность одного человека – высокого и мрачного шейха, который выиграл матроса Билла и трех мичманов в гелгу, эти шахматы пустыни.
Белые пленники скоро узнали, что его зовут Голахом, причем Теренс не упустил случая подшутить, что «Голах», вероятно, на испорченном наречии африканца означает древнего великого Голиафа.
По-видимому, Голах был великий человек не только по росту и дородству, но и по уму и смышлености.
Говоря таким образом, мы вовсе не утверждаем, что мрачный негр обладал гениальным умом, способным разрешать математические задачи или открыть новую планету в Солнечной системе. Не желаем доказывать и того, что он обладал светлыми мыслями или потоками красноречия, так что мог бы увлекать народные массы, словно ураган, подымающий морские волны. Но хотя ничего подобного не было, надо признать, что негр Голах был человек большого ума. Природа создала его повелевать другими; ни мыслью, ни чувством не способен он был покоряться чужой воле.
Хитрый старый шейх, взявший в плен трех мичманов, очень желал удержать их за собой; но Голах тоже хотел завладеть ими, и старый араб принужден был выдать их своему сопернику, победившему в игре. После этого они расстались и понятно, что старому шейху было не очень весело.
У черного шейха было три жены, и каждая из них в высокой степени обладала даром красноречия. Но одного взгляда черного владыки достаточно было, чтобы остановить этот поток на полуслове. Даже Фатима, его фаворитка, и та приписывала силу своего влияния на мужа тому искусству, с которым она угадывала даже безмолвные его желания.
У Голаха имелось семь верблюдов, из которых четыре требовались для перевозки его самого с тремя женами и детьми и всего их добра.
Остальных верблюдов навьючили добычей, собранной после кораблекрушения. Прочие двенадцать человек принуждены были идти пешком и еще поспевать за верблюдами, кто как умел.
Один из этих пешеходов был родной сын Голаха, юноша лет восемнадцати. Он был вооружен длинным мавританским ружьем, тяжелым испанским мечом и кортиком, отнятым у Колина.
Ему поручен был главный надзор над белыми невольниками; кроме того, в помощники ему дан был еще другой юноша, брат одной из трех жен Голаха, тоже вооруженный ружьем и саблей.
Кажется, оба надсмотрщика думали, что их жизнь зависит от того, чтобы не спускать глаз с десяти невольников: кроме Старика Билла и его молодых товарищей было еще шестеро рабов, тоже в свое время взятых в плен, проданных, проигранных или перекупленных Голахом, который гнал их теперь на какой-то рынок на южном берегу Африки.
Двое из шестерых невольников были тотчас признаны моряком Биллом за выходцев из кру – африканского племени, многие представители которого служили матросами на военных кораблях у африканских берегов.
Другие невольники были не так черны, и старый моряк тотчас назвал их португальскими неграми. Видно было, что все они очень давно томились в плену на бесплодном пространстве великой Сахары.
В первый же день своего путешествия белые пленники узнали, какие отношения существуют между большинством отряда и шейхом Голахом, и каждый из них и устыдился и возмутился унизительного положения, в котором очутился.
В целом все эти чувства возбуждались и подкреплялись голодом и жаждой, равно как и невыносимым страданием тащиться под палящим солнцем по раскаленному песку.
– Довольно с меня, – сказал Гарри Блаунт товарищам. – Может быть, мы способны терпеть это мучение еще несколько дней, но я совсем не хочу знать, до чего это может дойти.
– Только послушайте! – воскликнул Теренс. – Ты выражаешь мои мысли, Гарри.
– Вот нас четверо, – продолжал Гарри. – Четверо, принадлежащих к той нации, которая гордится тем, что никогда не терпела рабства; кроме того, вот еще шесть человек, наших ближних, наших собратьев по неволе. Конечно, судя по их виду, многого от них ждать не стоит, однако все же и они что-нибудь да могут в общих усилиях. Неужели мы четверо, закаленные моряки Великобритании, и еще в союзе с шестью невольниками потерпим власть над нами троих, да и тех еще негров?
– Вот это самое я обдумываю последние часа два-три, – сказал Теренс. – Если мы не в состоянии будем укротить этого старого Голиафа и уехать на его верблюдах, так действительно заслуживаем всю остальную жизнь провести в неволе.
– Так говори же когда и как, – воскликнул Гарри. – Я жду. Вот семь верблюдов. Пускай каждый из нас берет по одному, но для начала надо съесть трех, a то я умираю с голоду.
– Рассказывай планы, а я стану выбирать, – возразил Теренс. – Я готов на все от орлянки до смертоубийства.
– Стоп, мастер Теренс, – прервал его Старик Билл. – Конечно, вы всегда готовы прежде сделать, а потом подумать. Да и вы, любезный друг Гарри, не совсем в своем уме. Из всех вас один мастер Колин сохраняет благоразумие. Положим, что вам все удастся: черномазый великан убит, сын его мертв, да и последний негр преспокойно делает поворот через правое плечо и деру – так что из того проку? У нас нет ни карты, ни компаса; мы не можем производить расчеты. Разве вы не видите, что странствование по этой пустыне точь-в-точь что по морю, только опрокинутому вверх дном? Когда люди умирают с голода на море, они скорее отыскивают землю; умирая в пустыне, они ищут воды! Черномазый великан, или капитан, может спокойно и безопасно плавать по этому морю – а мы не можем. Нам следует заставить его подвести нас к какому-нибудь порту, и тогда я найду способ избавиться от него.
– Старый Билл совершенно прав, – согласился Колин. – Он справедливо полагает, что мы не можем отыскать дороги от одного оазиса к другому, но мы хорошо сделаем, если рассчитаем все возможности, которые нам представляются. Положим, что мы и отыщем и пристанем к порту, как выражается Билл. Но разве не может случиться так, что мы нападем на шайку таких же разбойников, только в числе нескольких сот, а не трех человек, как теперь. Ведь последнее будет гораздо хуже настоящего.
– Это очень правдоподобно, – отвечал матрос. – Но они только люди, и потому мы можем побить их. Мы можем бороться с людьми и победить их; можем бороться и с водой и победить ее; но когда придется нам бороться не с людьми и не с водой, а с чем-нибудь другим, так это что-нибудь другое победит нас. За природой наверняка останется победа.
– Билл и тут прав, – подхватил Теренс. – Я чувствую, что природа уже одолевает меня.
В это время они вдруг заметили, что один из кру придвинулся к ним и внимательно прислушивается к их словам. Его блестящие глаза выражали живейшее любопытство.
– Ты понимаешь нас? – спросил старик Билл, сердито повернувшись к африканцу.
– Да, немного, – отвечал кру на ломаном английском языке и, казалось, не заметил сердитого тона.
– Так зачем же подслушиваешь нас?
– Для того, чтобы слышать о чем вы говорите. Я тоже служил на английском корабле. По-моему, вы правильно сказали. Я пойду за вами.
С большим трудом матрос и его товарищи могли разобрать тарабарщину кру. Им удалось добиться от него, что тот служил на английском торговом корабле, который отправлялся к африканским берегам за пальмовым маслом. За это время он научился немножко болтать по-английски. В последнее время он служил на португальском бриге, потерпевшем крушение у берегов Сахары. Выброшенный на сушу, он попал в руки кочевых бедуинов и четыре года провел в знойной пустыне.
Он утешил наших моряков известием, что они как англичане не подвергаются опасности потерпеть продолжительное рабство, но непременно будут проданы и когда-нибудь выкуплены. Голах не имеет нужды в невольниках. Он только похищает людей и потом торгует ими как товаром. Он продаст их за самую высокую цену какому-нибудь английскому консулу в приморском городе.
Но, продолжал кру, ни для него, ни для его товарищей не существует подобной надежды, потому что правительство их отечества не назначает денежных сумм для выкупа своих подданных из рабства.
Когда он увидел, что Голах приобрел английских пленников, то стал утешать себя надеждой, что, может быть, вместе с ними выкупят и его как английского подданного на том основании, что и он некоторое время служил на английском корабле.
В продолжение целого дня черные невольники, хорошо знакомые с возложенной на них обязанностью, собирали по дороге высохший верблюжий навоз, который служил вместо топлива для целого каравана.
Вскоре после солнечного заката Голах приказал остановиться на ночлег: верблюды были развьючены, палатки разбиты. Невольники получили некоторое количество санглеха на обед, и так как они с самого утра ничего не ели, то это кушанье показалось им необыкновенно питательным и вкусным.
Голах осмотрел свое движимое имущество в виде людей, и, видимо, довольный благосостоянием, удалился в свою палатку. Вскоре оттуда донеслись звуки, подобные далеким раскатам грома.