– Боюсь, что мы попали в руки к самым упорным арабам, от которых нам трудно будет добиться освобождения, – сказал Джим своим товарищам. – Будь это торговые арабы, они без всякого колебания отвезли бы нас на север и продали там. Но, судя по всему, это не купцы, а земледельцы, скотоводы и разбойники, смотря по надобности. Вот к кому в лапы мы попали! В ожидании, пока созреет их жатва, они отправились в экспедицию в пустыню: не найдется ли там каких-нибудь несчастных, которых можно взять в плен и использовать их для уборки урожая.
Предположение Джима скоро оправдалось. Когда спросили у старого шейха, скоро ли он думает доставить пленников в Могадор, он отвечал:
– Наш ячмень созрел, никак нельзя уходить, не собрав жатвы. Вы должны помочь нам управиться с хлебом, и чем скорее уберем, тем скорее отправимся в Могадор.
– Но ты точно намерен отвезти своих пленников в Могадор? – спросил кру.
– Разумеется, – отвечал шейх. – Мы ведь обещали. Но теперь мы не можем бросить наших полей, не убрав хлеба. Бисмилла! Прежде всего должна быть совершена жатва!
– Ну, так и есть, все одна и та же песня, – сказал Джим. – Вот они всегда так обещают! Из этого выходит, что они совсем не имеют намерения доставить нас в Могадор. Сколько уже раз за это время моего плена я слыхал подобные клятвы!
– Так что же нам делать? – спросил Теренс.
– А ничего, – отвечал Джим. – Мы и пальцем не должны пошевелить им в помощь, потому что чем мы окажемся полезнее, тем меньше им захочется расстаться с нами. Много лет назад я был бы свободен, если бы с самого начала не старался приобрести доброго расположения своих господ, сделавшись им полезен во всем. В этом была моя ошибка, и я до сих пор расплачиваюсь за нее. Помните же, ни малейшей помощи мы не должны оказывать им при уборке полей.
– Но они насильно принудят нас помогать, – заметил Колин.
– Не принудят, коли мы твердо будем стоять на своем. Говорю вам, лучше пускай нас разом убьют, чем заставят покориться. Если мы поможем им управиться с урожаем, так для нас найдут какую-нибудь другую работу, и, таким образом, ваши лучшие годы, как и мои, пропадут в неволе. Пускай каждый из вас постарается сделаться бременем и лишним расходом своему господину, тогда нас сбудут с рук долой какому-нибудь купцу, который бывал в Могадоре и, следовательно, знает, что за нас может получить выкуп. У нас нет другого средства на спасение. Но арабы-земледельцы не знают, что нас можно продать за большие деньги в каком-нибудь приморском городе, и не хотят рисковать расходами, предпринимая такой далекий путь. Притом все эти люди вне закона – они разбойники и вряд ли имеют право вступать в мавританские владения. Непременно надо заставить их продать нас в другие руки, но на это есть одно средство: настойчиво отказываться от работы.
Наши моряки согласились следовать советам Джима, хотя были уверены, что опыт будет очень труден. На другой день после приезда всех пленников, белых и черных, разбудили рано утром и после скудного завтрака из ячменной каши приказали следовать за своими господами в поле за оградой.
– Вы хотите заставить нас работать? – спросил Джим, обращаясь прямо к шейху.
– Бисмилла! Разумеется! – воскликнул араб. – Мы и без того долго оставляли вас в праздности – что вы такое сделали и кто вы такие, чтобы мы обязаны были содержать вас? Вы сами должны работать, чтобы заслужить хлеб, как мы это и делаем.
– Мы ничего не умеем делать на суше, – сказал Джим. – Мы моряки и научились работать только на корабле.
– Клянусь Аллахом, вы мигом научитесь, ступайте только за нами в поле.
– Нет, мы все решили лучше умереть, чем работать на вас. Вы обещали доставить нас в Могадор, и мы хотим туда идти – или умереть. Мы не хотим оставаться в неволе.
Множество арабов с женами и детьми собралось вокруг белых невольников и непременно требовало повиновения.
– Нельзя говорить, что мы не хотим или не можем идти, – сказал Джим по-английски своим товарищам. – Делать нечего, пойдем за ними в поле. Они могут заставить нас идти, но не заставить работать. Пойдемте смирно в поле, но ни за что на свете не станем приносить им пользы.
Последовали и этому совету. Вскоре невольники очутились перед большим полем ячменя, совсем созревшего. Каждому дали в руки по серпу французского производства и приказали делать так, как их стали учить.
– Ну, ребята, принимайтесь за работу! Мы покажем этим мошенникам, как жнут у нас на кораблях, – сказал Джим.
Джим взялся показать пример, как надо не жать, а портить жатву: колосья летели в разные стороны, и потом он еще и притаптывал их в притворном рвении. По тому же плану действовали брат его Билл, кру и Гарри Блаунт. При первой попытке возиться с серпом Теренс так струсил, что упал и сломал серп пополам. Колин поступил не лучше: нарочно обрезал себе палец и упал в обморок при виде крови.
Так прошло все утро: арабы из сил выбивались, чтобы заставить невольников работать, а те употребляли все уловки, чтобы портить дело. Проклятия, угрозы, побои: все было понапрасну, потому что эти христианские собаки умели только вредить, а не помогать. После полудня им приказано было полежать и присмотреться, как их хозяева будут жать: это снисхождение было куплено за счет избитых костей и содранной кожи. Да и за этой победой последовало дальнейшее страдание: им не дали ни куска хлеба, ни глотка воды, тогда как другим рабочим было роздано в обилии и того, и другого.
Но все пятеро белых упорно стояли на своем: несмотря на голод и жажду, на угрозы, проклятия и плети, никто не хотел уступить своим злым господам.
Глава LXVIII. Работай – или сдохни!
На ночь всех пятерых вместе с кру утащили за ограду и заперли в большом каменном здании в развалинах, которое употреблялось в качестве загона для коз. Им было не велено давать ни куска хлеба, ни капли воды; часовые всю ночь ходили дозором, чтобы бунтари не вздумали бежать из темницы. В узилище бедные моряки чувствовали некоторое облегчение от страданий, потому что по крайней мере солнце не пекло их своими жгучими лучами. Но несколько пригоршней ячменя, которые им удалось спрятать и принести с поля, не утолили, а только раздразнили их голод. Мучительная жажда не давала им заснуть всю ночь.
Наутро их выгнали из тюрьмы и приказали опять идти в поле. Измученные голодом и ослабев от ночи, проведенной без сна, они чувствовали сильное искушение подчиниться приказаниям хозяев. Черные невольники принялись усердно работать, как и вчера, и, удовлетворив своих господ, получили вдоволь пищи и воды. Их белым товарищам по несчастью оставалось только смотреть, как те завтракали, перед тем как идти на работу.
– Джим, – сказал матрос Билл, – я почти готов сдаться. Мне непременно надо что-нибудь съесть или выпить, а то хоть ложись и помирай.
– И не думай об этом, Уильям, – уговаривал его брат. – Если не хочешь провести целый век в неволе, как я, так не сдавайся. У нас одна надежда добиться свободы: убедить арабов, что мы ни на что негодны и что продать нас – единственное средство, чтобы получить от нас выгоду. Они не хотят уморить нас – и не думай. Мы слишком дорого обошлись арабам, им хочется заставить нас работать. Но нам нужно спятить, прежде чем поддаться им.
Опять потащили белых в поле и опять прибегли к новым пыткам, чтобы заставить их работать.
– Мы ничего не в силах делать, – сказал Джим старому шейху. – Мы умираем от голода и жажды, но на суше ничего не умеем делать, потому что всю жизнь провели на море.
– Вон там готово пищи вдоволь для тех, кто заслуживает ее, ну а кто не работает, тот и не ест.
– Дайте нам хоть немного воды.
– Да сохранит нас от этого Аллах! Мы не рабы ваши, чтобы еще воды вам приносить!
Когда все попытки одолеть упорство белых невольников оказались напрасными, тогда их посадили на жгучее солнце и дразнили их, показывая то пищу, то воду, до которых они не могли прикоснуться.
Все утро Джим употреблял все свое красноречие, чтобы убедить брата Билла не поддаваться искушению. Жажда до того замучила старого матроса, что он готов был самого себя продать за глоток воды. В продолжение многих лет мучений в пустыне Джим уже притерпелся ко всем пыткам, и потому ему легче было сохранять твердость. С той поры, когда судьба свела его с земляками, он чувствовал, как в душе его оживала надежда получить свободу. Он знал, что пятеро белых невольников стоят того, чтобы доставить их в приморский город, посещаемый английскими кораблями, и был уверен, что если они постоят на своем и не принесут никакой пользы владельцам, то те наверняка не станут их держать у себя.
Поддавшись его влиянию, непокорные рабы оставались непреклонны в своем решении не приниматься за работу. Тут господа заметили, что их невольникам гораздо лучше в поле, чем в темнице, потому что в поле нельзя было за ними усмотреть, так что они могли утолить хоть немного голод, подобрав украдкой колосья, и жажду, высасывая сок из кореньев травы. Как только это было замечено, в ту же минуту посланы были два араба, которые собрали белых и отвели в темницу.
Матрос Билл и Колин едва смогли дойти до селения, все остальные, за исключением Джима, чувствовали крайнюю слабость и истощение. Голод и жажда сокрушили их тела, если не души. Когда подвели их к хлеву, они не захотели туда входить и с громким криком требовали хлеба и воды. На все их мольбы был один ответ: по воле Аллаха должны терпеть голод те, кто не хотят работать.
– Праздность, – убеждали их господа, – всегда наказывается болезнью.
И при этом арабы возблагодарили Аллаха за то, что такова его воля. После больших усилий, и то только с помощью женщин и детей, набежавших толпами, удалось арабам втолкнуть белых невольников в хлев.
– Слушай, Джим, я не могу больше терпеть, – сказал Старик Билл. – Позови их и скажи, что я сдаюсь и готов завтра работать, если они дадут мне воды.
– И я тоже, – добавил Теренс. – В будущем не предвидится ничего, что могло бы вознаградить нас за нынешнюю муку. Я не могу больше терпеть.