иду: Это правда? Жид плохо помнит, кто-то ему об этом говорил. Я уточняю: «Вам говорил Кольцов». «Ах, да». Жид находит, что это хорошая идея и готов принять участие. Но русские слова «под редакцией» привели к недоразумению, которое я должен разъяснить. Когда стало ясно, что речь идет о «редактировании» для Жида, Эренбург заявил: «Желаете ли Вы узнать мое мнение и мой опыт оттуда? Так вот, я полагаю, что книга будет сделана исключительно Кольцовым, а Горькому и Вам предстоит быть „крестными отцами“ и дать лишь Ваши имена». Я начинаю протестовать и объясняю, какое активнейшее участие принимает Горький во всех изданиях, которые выходят под его редакцией. Позиция Жида: очень заинтересован этим проектом, опасается только, что если привлекут больших писателей, он не сумеет протестовать против того или иного произведения, но будет действительно счастлив редактировать эту книгу, если участники признают его авторитет. «Не надо литературщины», — говорит он в противоположность Мальро, который придерживается во время обсуждения мнения Эренбурга и с большой иронией отзывается о качестве авторов, которых Кольцов собирается привлечь к работе.
2) Гийу, утвержденный в качестве технического секретаря, отсутствует в течение 15 дней. Жид, поддержанный Мальро и Эренбургом, несмотря на мой протест, выдвигает кандидатуру временного заместителя: молодого швейцарца Малэ[800], троцкиста, друга Жида, сопровождавшего его в Вильжюив и бурно аплодировавшего на конгрессе Мадлен Паз.
3) Эренбург официально заявляет о своем отказе быть секретарем советской организации, но сообщает, что временно будет выполнять эту работу до организации постоянного секретариата в Москве. Начиная с этого момента, он говорит безостановочно, перебивает меня и навязывает свою точку зрения: ясно, мы ничего не выиграем от того, что он не будет секретарем, он как бы случайно будет появляться на совещаниях, принимать участие в дискуссиях, не неся никакой ответственности.
4) Издание книги о конгрессе. Точное изложение заседания бюро, на котором присутствовал Кольцов. Мальро и Эренбург заявляют, что они против издания этой книги в Е[801]. Они опираются на Жида и Реглера. Блок поддержал бы меня, но видя, что это бесполезно, присоединяется к их точке зрения. Эренбург предлагает Кра[802] в качестве издателя. Но так как это предложение смехотворно (Кра накануне банкротства, ничего не издавал в течение 2-х лет), я возражаю и присоединяюсь к предложению Мальро — переговорить с Галлимаром (Н. Р. Ф.[803]).
Уже с самого начала было ясно, что именно этого они желали, Эренбург и он.
О форме книги Мальро заявил категорически (как будто он уже обсуждал этот вопрос), что в Изд-ве Н. Р. Ф. книга должна выйти в сильно сокращенном виде (350 стр., 15 фр.). Это же предложение сделано и Эренбургом. Я напоминаю, что коммунистическое издательство предлагало издать 900 стр. Ставлю вопрос о тираже и возможностях реализации. Блок меня поддерживает. Мальро заявляет, что максимальное количество — это 1000 экз. От имени Е. я сообщаю, что при цене 5 фр. можно будет издать и 3000 экз. Это заявление видимо трогает Жида. Но яростные возражения Эренбурга и Мальро, поддержанные Реглером, приводят к окончательному решению за проект Эренбурга, который считает, что это единственное приемлемое предложение (1 том 15 фр. 350 стр. сокращенные доклады[804]).
Обсуждение принципов редактирования докладов: основная цель Эренбурга и Мальро — сокращение доклада Барбюса до размеров доклада Жида, т. е. сокращение его почти в 5 раз. Предполагается просить авторов самим сокращать свои доклады до размеров, указанных им редакцией. Эренбург предлагает и заставляет принять в качестве редакции Реглера и Низана. Заметьте, что участие немца в этой французской книге необъяснимо. Что же касается Низана, то он занят в «Юманите» и вообще не особенный охотник работать и несомненно не уделит книге необходимого времени, разве что ради дружеских отношений, связывающих Мальро и Реглера.
5) Эренбург предлагает, чтобы Международная Ассоциация издавала в странах, где это будет возможно (уже имеются предложения издать в Чехословакии, Англии, Америке и СССР), серии книг, скажем, 6 в год, главным образом романов, переведенных и рекомендованных Ассоциацией. Затем он предлагает заключить договор с Н. Р. Ф. на один год для издания этих 6 книг. Я протестую: было предположено, что книги под маркой Ассоциации могут издаваться в любом издательстве по нашей рекомендации. Такой же порядок превратит Н. Р. Ф. в официального издателя Ассоциации и делает совершенно невозможным сотрудничество с другими издательствами. Я указываю Мальро (Жид ушел, сказав нечто в этом духе по поводу издания книги о конгрессе) на неудобство такой монополии, которая даст повод говорить, что все это (конгресс, Ассоциация и т. п.) есть ничто иное, как коммерческое предприятие Н. Р. Ф. Более того, Н. Р. Ф. находится под контролем треста АШЭТ (который фактически является во Франции главным цензором). Мы себе отрежем пути к другим издательствам и восстановим их против нас вместо того, чтобы все искали нашей поддержки и нашей рекомендации (как, например, премия Гонкур, переходящая от одного издательства к другому[805]). Ожесточенные возражения со стороны Мальро и Эренбурга, нерешительная позиция Блока и мое предложение остается в меньшинстве.
Выводы.
Эренбург навязывает по всем вопросам свое мнение, высказывая его презрительным тоном и с недопустимой грубостью. Слово коммунист систематически употребляется им в дурном смысле, причем с наибольшей чувствительностью он относится к имени Кольцова. Ясно и определенно он высказывает мнение агента, рекламирующего фирму Галлимар. Я работаю с Мальро и Реглером. Блок, побуждаемый добрыми намерениями, бессилен мне помочь. Шамсон ничем не интересуется. Жида заставляют приходить хитростью, и нет никаких сомнений в том, что мне не дадут привести Барбюса, который, впрочем, теряется в спорах и поддерживает кого угодно и что угодно по воле случая.
В таких условиях мое положение в секретариате совершенно нестерпимо. Может случиться все, что угодно, и я не могу отвечать ни за что. Ни к чему не приведет и созыв фракции, на которой я в качестве членов ее встречу Реглера и Канторовица[806] и в крайнем случае Низана; по вопросам, касающимся, скажем, книги, можно быть заранее уверенным, что они поддержат мнение Мальро.
Иными словами даже во фракции я буду вынужден из дисциплины поддерживать мнение большинства, если это будет даже мнением Эренбурга и Мальро. Считаю необходимым тут же отметить, что давая на первых порах работу Реглеру и Низану, Мальро полагается на их преданность делу подготовки конгресса и на их присутствие на каждом заседании.
Мне очень неприятно говорить таким образом о товарищах, членах партии[807], но я не могу поступить иначе, ибо их поведение уже привело к таким «превосходным» результатам, что коммунистическому издательству объявлен бойкот и что книга о конгрессе, написанная двумя коммунистами, несмотря на мнимую опасность вмешивать коммунистов в эту работу, по мнению Эренбурга и Мальро, хотя это и было сделано по их предложению, эта книга ускользнет из-под контроля партии и очутится под контролем Н. Р. Ф. и издательства АШЭТ.
Таким образом, Вы видите, что в создавшихся условиях стало невозможным защищать точку зрения партии. Разумеется, я буду продолжать присутствовать на заседаниях и держать Вас в курсе событий.
Разговоры о вконец испорченных отношениях Арагона с Эренбургом в середине 1930-х гг. ходили широко. Ромен Роллан в мае 1935-го после встречи с Ж. Р. Блоком записал в дневнике: «Отношения между французскими писателями и писателями-коммунистами оставляют желать лучшего. Арагон, говорят, не находит общего языка ни с Мальро, ни с Низаном. А между Арагоном и Эренбургом — смертельная ненависть… Зато Эренбург обожает Мальро»[809].
Но в главах мемуаров Эренбурга «Люди, годы, жизнь», посвященных 1934–1936 гг., лишь упоминается «неистовый Арагон»[810], и, только перейдя к послевоенной поре, Эренбург скажет о нем, вспомнив, как познакомился с Арагоном в 1928-м: «…он был молодым красивым сюрреалистом. На Монпарнасе много говорили и о его прекрасной книге „Парижский крестьянин“, и о различных шумливых демонстрациях: задором сюрреалисты напоминали наших футуристов, Арагон был одним из самых боевых. Потом он стал сторонником реализма, коммунистом, создавал различные организации, редактировал журналы, газеты. Мы продолжали с ним встречаться и порой отчаянно спорили»[811]. «Отчаянно спорили» — это все, что в пору оттепели мог, в силу очень различных соображений, позволить себе напечатать об Арагоне 1930-х гг. Эренбург. Донесение Арагона в Москву наполняет это выражение вполне конкретным содержанием.
В Москве письмо Арагона поступило к Кольцову и уже от него русский перевод переправили Щербакову с такой сопроводиловкой: «23 июля 1935. ЦК ВКП(б) — Культпрос тов. Щербакову. По поручению тов. Кольцова передаю перевод письма Луи Арагона. (Подпись неразборчива)»[812].
Неизвестно, на сколь высоком уровне в Москве обсуждались письмо Арагона и ситуация в секретариате Ассоциации писателей, но ответ Арагону был отправлен не скоро.
4. Письмо Эренбурга Бухарину читает Сталин