илицейская сирена» – успела подумать Тинка. Упала на четвереньки на дно вагонетки.
Чьи-то сильные руки обхватили её за талию и оторвали от пола. От неожиданности Тина завизжала так высоко, что узкие стены и потолок туннеля зазвенели в ответ, разрывая перепонки. Вцепилась в бортик. Кто-то яростно пытался выбросить её из вагонетки, которая неслась на скорости экспресса.
– Полковнику никто не пишет, – хохотала темнота густым басом Бороды.
– Полковника никто не ждёт… – вторили ему стены, потолок, рельсы и тарахтящая вагонетка.
Тинка держалась из последних сил. Она обмочилась, задыхалась, но упрямо хваталась за шершавую скобу на борту кабинки, поджав ноги, подтянув локти к груди, скрючившись как младенец в материнском чреве.
Ещё немного – и она улетит во мрак ожившего туннеля. Что-то тёплое брызнуло ей в лицо. Руки, которые остервенело пытались перекинуть её через бортик, разжались. Девушка рухнула на трясущийся пол вагончика.
– И рвутся поезда,
на тонкие слова,
он не сошёл с ума,
ты ничего не знала… – орала, свистела, подвывала чернота пространства. Внезапно она разорвалась разноцветными яркими пятнами, хохоча и икая, и Тина потеряла сознание.
Что-то мокрое и холодное грубо скользило по лицу. Кто-то похлопывал её по щекам. Алевтина завопила и раскрыла глаза.
– Ну-ну, красавица, дыши глубже, ты взволнована, – над ней склонился Степан Шиза. Он шумно сопел и неловко протирал лицо Тины влажной салфеткой.
– Свали…, где я? – прошептала она, отмахиваясь от салфетки. С трудом села на дне вагончика, удивляясь, что горло саднит, а тело ломит от боли, словно она без тренировки влезла на вершину склона третьей категории.
– Туточки ты. На этом свете. Чего про Бороду не скажешь… – вздохнул Шиза. – С этим ещё разгребаться, эх…
– В смысле? – подскочила Тина и застонала: руки до локтей ободраны, из дыр разодранных джинсов мелькали разбитые коленки. Степан выглядел не лучше. Глаз набух сизым, свитер порван, костяшки пальцев сбиты…
– Что. Случилось?! – выдохнула пострадавшая.
– Всадники, – Егор устало тёр лицо подрагивающими ладонями. – Там в туннеле… есть перекрёстки… Они активируются от любых мощных эмоций. Вселяются в того, кто так реагирует. И творят, что захотят.
– Борода прям разошёлся. Ну и… всадник подсел. Тебя хотел выбросить из вагона. Пришлось вмешаться… – тоскливо закончил Степан.
– Пиз… шите теперь письма полковнику, – ахнула Тинка. – Спасибо, Ши… Стёп. Мне этого адреналина на всю жизнь хватит…
Егор сидел, склонившись над телом Грини, и нащупывал жилку на шее. К тому времени они со Степаном уже вытащили его из вагончика на ровную поверхность и уложили на куртку. Лоб проводника дрогнул и расправился от морщин:
– Есть пульс, есть! Крепкий, гад, теперь бы головой не тронулся! Всадника перевезти – это вам не на прогулочку в горы скататься. Эт вам… Я говорю… – Егор коротко вдохнул открытым ртом, сглотнул и осёкся на полуслове. Его глаза остекленели, заблестели металлом.
Пошатываясь, проводник поднялся. С силой отбросил открытую аптечку. Её содержимое рассыпалось по площадке рядом с вагонеткой.
Как сомнамбула, Егор зашагал в туннель и скрылся в густой темноте.
Мани-мани
Ольга Шуравина (ник в инстаграме @ololo.optimist)
Почти шестиклассница Лёлька приехала с родителями на море. В Геленджик. Уже не в первый раз.
Хоть родители-инженеры жили и скромно, но к отпуску на отдых на юге скопить удавалось. Город манил спокойствием живописной бухты и огромными пляжами, где хватало места всем.
Разместились у прежних хозяев, привычной дорогой вышли к морю. Вот хорошо знакомый пирс, ресторан «Прибой»… Но что-то неуловимо изменилось. От привычного пейзажа веяло ненашенским. Если бы почти шестиклассница знала тогда слово «буржуазный», она его и употребила. Но Лёлька не знала и сформулировать свои ощущения не умела.
Чуть в стороне от пирса стоял небольшой ларёк. Оттуда доносились звуки сладчайшей, как показалось Лёльке, музыки.
Ещё жив был Высоцкий и оставался ровно год до полёта на шариках ласкового Миши, но потихоньку, по одному лопались ремешки, крепко державшие советскую страну в стабильном и скучноватом мире развитого социализма. То здесь, то там прорастали семена иной культуры. Политически незрелая Лёлька встречала их с распростёртой душой.
Проходя мимо, она каждый раз залипала у чудесного ларька, а потом целый квартал бежала, догоняя родителей.
Эта волшебная музыка играла чаще других. Сначала высокие ноты фортепиано, потом, как жужжание пчелы, нарастающая волна проигрыша и, наконец, хрипловатые женские голоса.
Тогда Лёлька не понимала, о чём они поют. Ну нет, «мани-мани-мани» перевести могла, конечно. Но недоумевала. Что можно спеть о деньгах? У нас пели о красивой и смелой, что дорогу перешла, надежде, оленях утром ранним… О трагическом Арлекино, наконец, о девчонках, на которых мы больше не глядим. Даже полулегальный Высоцкий пел про жирафа с антилопой и переселение душ. Про деньги – молчок. Тухлая тема какая-то…
Но мелодия! Она уносила Лёльку в неведомые миры, вызывала неясное томление и робкие догадки о существовании другой, не похожей на нашу, жизни.
А не по-советски предприимчивый Геленджик жил нашей. Все сдавали жильё. На пляжах делали бизнес торговцы кукурузой и вафлями с кремом «по всей длине». Бойкие сувенирщики предлагали пахнущих лаком крабиков и рапан с надписью «Привет из Геленджика!» Лёлькина семья отдала должное всему. По одному разу – попробовать. Каждый день есть эту кукурузу – разоришься. Да и не особо хотелось.
А вот пепси-колы – хотелось! Она ворвалась в советский быт метеором: яркая этикетка, изящные стеклянные бутылочки, ни с чем не сравнимый вкус коричневой пенистой жидкости.
– Шампунь! – сказала мама.
– Ничего не понимает, – подумала Лелька.
Они отправлялись на морскую экскурсию к скале «Парус». Ловкий папка где-то отхватил пепси, и теперь Лёлька стояла на палубе теплоходика с вожделенной бутылочкой в руке. Ветер трепал волосы, а из радиорубки неслась сладкая «Мани-мани»… В памяти всплыло недавно услышанное слово – «кайф». Запечатлеть бы себя – юную, стройную, загорелую, с пепси-колой, но… Фотоаппарат с чёрно-белой плёнкой лежал в сумке, боясь спугнуть момент, Лёлька за папой не побежала.
Теплоход отчалил, экскурсия началась. Музыку приглушили. Кайф ополовинился. Но напиток богов был с Лёлькой. Она отпивала его крохотными глоточками, чтоб хватило до возвращения, краем уха слушая про фауну Чёрного моря и горные породы окрестных хребтов.
На обратном пути гид иссяк. «Мани-мани» загремела снова, на донышке ещё плескалась волшебная жидкость. Вдруг совсем рядом с Лёлькой из воды торпедой вылетел дельфин. Он шлёпнулся обратно в воду, как будто поставил жирную точку в конце фразы «Счастье – есть», которая крутилась в её голове. Даже восклицательный знак.
Через неделю пришло время возвращаться домой. Лёлька прижимала к груди своё главное сокровище – записанную за рубль в заветном ларьке гибкую пластинку с видом курорта. Положить её в чемодан она отказалась и не могла дождаться возвращения, чтобы целыми днями слушать любимую песню.
Автобус, поезд, пересадка в Москве. Пластинку спёрли со столика в плацкартном вагоне. Из пяти бутылочек пепси, которые везли на гостинцы, три до дома не доехали, залив вещи шипучей амброзией. Но то лето запомнилось Лёльке как одно из самых счастливых в детстве.
Уже взрослой, слыша «Мани-мани», она будто возвращалась в Геленджик своего детства и снова мчалась по волнам, догоняя дельфина, с пепси-колой в руке.
21.03.2021
Самоизоляция в Ярославле
Ирина Ломакина (ник в инстаграм @etoirina62)
Наступил апрель 2020. В нашу страну пришёл коронавирус. Когда-нибудь это всё станет историей, но пока люди оказались лицом к лицу с неизвестным врагом, врагом невидимым, что вдвойне страшно. Говорят, что после Чернобыльской аварии, также было с радиацией. Но она – противник более-менее знакомый. А пандемия – это страшно. Не было лекарств, вакцин, бесконечные вереницы «скорых» мчались по полупустым проспектам. Статистика удручала. Каждый день всё больше людей заболевало, каждый день – умершие. Правительство решило отправить целые рабочие коллективы на удалёнку.
Я работала редактором в издательстве, на мою работу это сильно не повлияло. Если уж быть честной, то мне самоизоляция понравилась. Не надо рано вставать, толкаться в московских пробках. Я хорошо высыпалась. Гуляла, в основном, на балконе. Окна моей квартиры выходят в зелёный двор. Машин почти нет – у нас подземная парковка, во дворе много деревьев, клумб, большая детская площадка. Заметила, что цвет лица стал здоровее. Нет худа без добра. А может быть сказывается то, что, сидя дома, я почти не пользуюсь декоративной косметикой? У нас в издательстве есть дамы, которые это безобразие себе позволяют регулярно. Но им уже за пятьдесят. В свои тридцать пять я не могу себе этого позволить. Приходится ежедневно наводить марафет.
Я успевала сделать всю редакционную работу. И даже начала писать роман-автобиографию о своём детстве и юности. Писался он легко и радостно.
***
Наш шеф Александр Иосифович проводил онлайн-планёрки. Дела потихоньку шли. Но однажды в пятницу мы не узнали своего начальника. В тот день в режиме видеоконференции в ZOOM он не скрывал своей тревоги, рекомендовал нам всем срочно покинуть Москву.
– Пандемия – это не шуточки. В огромном мегаполисе шанс заразиться больше. Советую на время уехать, тем более что характер нашей работы позволяет большинству из вас работать удалённо. На дачные участки, в деревню к родственникам! Настоятельно всем рекомендую, – сказал он.
– В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов! – дурашливо пропел Сева Игнатьев.
– Не смешно, – сказал Иосифович и завершил видеоконференцию.
Позднее мы выяснили причину паники шефа: его любимая свояченица попала в реанимацию в тяжёлом состоянии, её подключили к аппарату ИВЛ. Ей еле-еле удалось выкарабкаться, хотя это молодая и сильная женщина, не достигшая сорока лет.