Огромная толпа фанатов внесла его в огромный зал, где на большой синей стене висела единственная небольшая картина.
«Что это? Это она? Не может быть!» – Леон испытал потрясение.
Картина тёмная, мрачная и… маленькая! Какое разочарование!
Прям, неожиданный удар под дых. Самый знаменитый в мире портрет, самая известная картина и такая… такая маленькая. Блёклая. Тусклая. Незначительная. Ещё и смотреть надо издалека. Подойти ближе невозможно, надёжные ограждения не подпускают толпы туристов. Фанаты, стремящиеся к ней, натыкаются на преграду, как морские волны на плотину, и замирают в давке.
«Как, как эта маленькая, невзрачная картина могла стать величайшим в мире произведением искусства? – думал Леон. – Как? Её почти не видно, очень далеко, под толстой стеклянной бронёй невозможно почувствовать её дыхание».
Леон, работая плечами и локтями, с трудом протиснулся сквозь плотные ряды человеческих тел поближе к перилам ограждения. Всё равно плохо видно. Ещё эти любители делать селфи со своими смартфонами. Толкаются. Загораживают обзор. Очень сложно разглядеть.
А он так ждал этой встречи! Так мечтал о ней! И вот вдали едва просвечивает через пуленепробиваемое стекло тёмный женский портрет.
«Неужели это она сводит с ума человечество уже пятьсот лет? В чём прикол? – Леон ничего не понимал. – Где восторг, потрясение? Где всё то, что я ожидал, предвкушал?»
Леон вглядывался в картину, силясь понять, что же в ней такого. Вроде ничего особенного, но почему-то на неё хотелось смотреть и смотреть. Невозможно оторвать глаз.
Внезапно что-то неуловимо изменилось. Парень ощутил сильное притяжение со стороны картины. Возник искрящийся волшебный магнетизм.
Синие стены зала надвинулись на Леона. Воздух сгустился. Звуки стихли. Разговоры, шарканье ног, толпы посетителей – всё исчезло.
Картина стала как будто больше, краски ярче. Она приближалась к Леону. Из её мрачной глубины заструился поток призрачного света, который обволок парня, как коконом. Они стали одним целым: Леон и картина.
«Вот она! Наконец-то!» – мысленно крикнул Леон и, трепеща, протянул руки к портрету, слегка коснулся потрескавшейся от времени краски. Кончики пальцев пробежали по бархату платья, которое оказалось не тёмно-коричневым, как виделось издалека, а красным, по пышным рукавам, по тёмной накидке. Всё в картине так гармонично, так удивительно: пропорции, тени. При этом женщина на картине не была красавицей, в ней присутствовала едва заметная неправильность, которая придавала особое очарование и загадочность. Неотрывно следящий влажный взгляд её светло-каштановых глаз завораживал. Лёгкая прозрачная вуаль сливалась с волнистыми прядями волос.
Уходящий вдаль пейзаж со снежными причудливыми горами и извилистыми водными потоками оказался вовсе не бледным, а буйствовал яркими голубыми, синими и зелёными красками. В ландшафте угадывались головы животных. Да их тут целый зверинец! Среди причудливых скал притаился гордый лев, подстерегающий добычу, гримасничала обезьяна, буйвол косил синими глазами, и крокодил прятался за холмом. Они тоже оживали.
Дымка и туман, что окутывали лицо и фигуру женщины, развеялись. Тонкая сеточка трещин на картине расправилась. Лицо стало моложе и теплее. Оно излучало ум и волю. В нём появилось неуловимое движение. Ухмылка тонких извилистых губ задрожала, они набухли, как для поцелуя, налились соками. Лёгкие, едва заметные тени около приподнятых вверх уголков губ углубились. Ещё чуть-чуть, и улыбка затопит одухотворённое лицо. На щёки легли синие тени от ресниц.
«Кто сказал, что у неё нет ресниц? Есть! – удивился Леон, – и брови тоже есть, вот они изгибаются тонкой аркой».
Он вглядывался в каждый миллиметр картины, в каждый мазок.
«Боже, это лицо! Эти губы! Они живые! Их створки сейчас разомкнутся и она заговорит», – едва дыша, подумал Леон.
Его бросило в жар. Он, как под гипнозом, приблизил свои губы к её и ощутил тонкий аромат пачули и мандарина. Она дышала, дышала! Упругая небольшая грудь мерно приподнималась. Леон коснулся тёплой кожи над вырезом платья и почувствовал, как сквозь пальцы в месте прикосновения по каплям из него вытекает энергия, как воздух из сдувшегося шарика. Чувственный рот Моны Лизы извивался, словно опасная змея. Картина втягивала Леона внутрь себя. Силы его покидали. Он осознал, что, если немедленно не выпутается из сжимающего кокона, то растворится в картине без остатка.
«Эта картина – вампир! Я погибаю», – промелькнуло в угасающем сознании.
Последнее, что он расслышал, это шелестящий шёпот:
«Освободи меня, освободи…, я пять веков взаперти… взаперти… одиночество среди толпы… толпы… помоги…».
Леон очнулся. Сознание встряхнуло от накатившего многоголосого шума, резких толчков и крика:
– Что застыл?! Дай другим подойти! – раздался над ухом визгливый голос, – встал как истукан. Один тут, что ли?
Картина висела далеко, в дымке и смотрела на него неотрывным следящим взглядом. Но что-то в ней изменилось. Пространство вокруг картины стало осязаемым и вибрировало.
«Что это было? – растерянно подумал Леон, – я потерял сознание? Но я был с ней! Я видел её улыбку! Я её трогал. Она была живой! Боже! Что я говорю? Я сошёл с ума?»
Леон был счастлив и одновременно испуган.
Восторг и страх смешались в опьяняющий коктейль. Голова немного кружилась. Он не мог сдвинуться с места.
Когда оцепенение прошло, Леон вышел из Лувра потрясённый и опустошённый. И в то же время наполненный. В нём поселилось стойкое ощущение нового знания, нового понимания красоты, жизни. Это чувство распирало его изнутри. Леон знал, что завтра опять придёт сюда, чтобы погрузиться в испытанное волшебство.
«Я что-то упустил, недоделал, не успел и должен вернуться туда, к ней. Она ждёт», – думал Леон.
В состоянии эйфории он и не заметил, как прошёл, вернее, пробежал несколько кварталов. Куда? Зачем?
Впереди мелькнул девичий силуэт. Каблучки стучали по мостовой, из-под шляпки выбивались пряди тёмных волос. Тёмно-бордовая куртка развевалась, не скрывая стройность фигуры.
Что-то неуловимо знакомое почудилось в её осанке, повороте головы. Незнакомка обернулась, стрельнула светло-каштановыми глазами с янтарными искорками. В уголках губ легли еле заметные тени, будто девушка готовилась улыбнуться.
«Она! Это она!» – металась беспокойная мысль.
Девушка отвернулась и продолжила свой путь. Наваждение исчезло. Но Леон шёл за ней, как привязанный. Через шагов десять незнакомка обернулась. Остановилась и вопросительно посмотрела на преследователя.
– Вы меня преследуете? – спросила она с настороженной улыбкой. Леон уловил в её дыхании аромат пачули и мандарина.
– Простите! Я… я хотел спросить, я мог вас где-то видеть? Ваше лицо…
– Вряд ли.
Леон уловил искорку понимания в её глазах. Тут они поняли, что оба говорят на русском языке и рассмеялись.
– Я турист, из Петербурга. А вы?
– Я тоже из Петербурга. Учусь тут. В университете в Сорбонне.
– Надо же! Жить в одном городе, в Питере, а встретиться здесь в Париже.
– Давайте знакомится. Я – Леон. Леон Винник.
– Лиза, – представилась девушка и улыбнулась широко и весело. – Лиза Джокович.
– Давай на ты, – предложил Леон.
– Давай.
– Ты похожа на итальянку. Тебе говорили?
– Моя бабушка – итальянка.
– Удивительно! – воскликнул Леон, – моя тоже.
Через полчаса они сидели в кафе, ели круассаны, пили кофе и болтали, как старые знакомые.
– Лиза, – смущённо проговорил Леон, – я тут сочинил стихи, и они сами легли на музыку. Послушаешь?
Лиза кивнула. Леон тихонько запел:
Когда волнение стесняет грудь мою,
Или когда на перепутье я стою,
К тебе несу свои сомненья и мечты.
Ты воплощенье вечно юной красоты.
Что скрыто мастером под краской дорогой,
Чей тайный промысел водил его рукой?
Прервался стоном лёгкий вздох в губах твоих,
Моя Мадонна, ты живее всех живых.
Моя Джоконда, моя Мадонна,
Моя богиня, моя икона!
К тебе молитвы моей слова,
Ведь я-то знаю, что ты жива.
Какую тайну ты таишь, какую боль?
Какою странной ты отмечена судьбой,
Какою силой высшей ты наделена,
Какая истина в тебе заключена?
Внутри зрачков горит огонь в твоих глазах.
Как будто хочешь что-то важное сказать,
Как будто хочешь миру истину явить,
Завесу тайны мирозданья приоткрыть.
Моя Мадонна, о Мона Лиза,
Ты миру снова бросаешь вызов.
И люди бьются уж сотни лет,
Понять пытаясь, в чём твой секрет.
Трепещут локоны в сияньи золотом,
И потихоньку бьётся сердце под холстом.
Едва заметно чуть дрожит твоя рука,
И тонкой ниткой бьётся жилка у виска.
И так и кажется, сойдёшь сейчас с холста,
И миру явится святая красота.
Но ты всё так же молча смотришь сквозь века,
И только губы улыбаются слегка.
На землю вечер прольётся томный.
Тебя я встречу, моя Мадонна.
Мой нежный ангел, мой сладкий сон.
С тобой навеки я обручён.
– Это так прекрасно, – выдохнула Лиза, она почти не дышала, пока он пел.
Их руки сплелись, образуя вензель: «LL» – «Лиза Леон».
Луизе Буржуа. Маман
Светлана Русакова (ник в инстаграм @rucvet)
Я рассматривала изображение в телефоне, то приближая экран, то отдаляя. Изваяние удивляло до глубины души. От тревожного волнения, подступавшего к горлу, учащённым сердцебиением и до ужаса, липкой струйкой стекавшего по позвоночнику, если представить размер паука в реальности!
Это невероятная работа Луизы Буржуа: Маман. Я увидела её в ленте инстаграма, попыталась вспомнить, где видела раньше и увлеклась. Представилась возможность узнать Маман подробнее, да и другие работы Луизы посмотреть. Я зашла под хештегом Луиза Буржуа. То, что открылось моему взору удивило, я листала и находила другие её работы. Смотрела и пыталась понять, что же хотела сказать Луиза?