Я ходила с этим две недели. И наконец, презирая себя, позвонила ему.
— Квятковский, — сказал он в трубку, зная, кто звонит, потому что нас соединяла секретарша.
— Кожецкая.
— Я вас слушаю. Какие-нибудь проблемы? Я знаю, что вы принесли перевод…
Не отдавая себе отчета, я положила трубку. Зазвонил телефон. Поколебавшись, я сняла трубку и услышала голос секретарши:
— Извините, разъединилось.
А потом его голос:
— Нас разъединили.
— Я положила трубку, — ответила спокойным голосом, как всегда, когда начинала за себя бороться.
— Почему?
— Я хотела встретиться, но…
— Когда? — прервал он.
Этот короткий вопрос выбил меня из привычной роли.
— Завтра.
Тишина, а потом его голос:
— У меня теперь нет своей квартиры.
Звучало примерно, как та фраза: «Допустим, я бы хотел с пани переспать». Это был тот же самый человек, который желал меня получить, увидеть меня побежденной.
— Неважно, приходите ко мне, — ответила я.
Тишина.
— Алло, — напомнила я о себе.
— Вы устраиваете прием?
— Нет, я приглашаю пана к десяти утра, я буду одна.
И снова тишина.
— Алло, — повторила я.
— Не приду, Эльжбета.
— Должен прийти.
— Зачем тебе это нужно?
— Жду в десять, — проговорила я и повесила трубку.
И только тогда испугалась своей затеи, понимая, насколько она нелепа. Даже не цинична, а просто нелепа и бессмысленна. Но когда я немного подумала, то пришла к выводу, что ничем не рискую. Ты возвращался домой после трех, Михал — еще позже. Я уже чувствовала, чего жду. Реванша. Любовь на нашем топчане мгновенно давала мне преимущество над ним. Если он придет. Я не была уверена, и те пятнадцать минут, на которые он опоздал, считала своим поражением. На шестнадцатой минуте раздался звонок. Я пошла открывать. Меня удивил его вид: узкое лицо, потухшие глаза. Мне уже не хотелось бороться, и я улыбнулась. Эта улыбка была как пальмовая ветвь дружбы, однако он не спешил ее принимать. Полковник был напряжен. Я попросила его снять пальто, провела в большую комнату. Ситуация была абсурдной. По существу, мы ничего не знали друг о друге. Я предложила ему кофе, он отказался. Закурил сигарету. Я стояла рядом.
— Так это и должно выглядеть? — спросил он. — Об этом шла речь?
— Нет, — ответила я.
Он потушил сигарету, потом встал.
И мы одновременно бросились в объятия друг к другу. Он лихорадочно пробовал добраться до меня сквозь одежду. Я помогала ему, как в полусне. Мы очутились на полу. Мне казалось, что я существую только нижней своей половиной, что у меня есть лишь низ живота и бедра, которыми я им завладела. Я лихорадочно шарила по его спине, стараясь добраться до его тела. Наконец, задрав ему сорочку и свитер, ощутила тепло кожи и вцепилась ногтями, не думая о том, что, может быть, причиняю ему боль. Сама я ничего не замечала, пока оргазм не захватил меня. Я вскрикнула, как от удара, и, оглушенная собой, провалилась в пропасть. Он тут же вышел из меня, и я не знала, кончил ли он. Подтверждение его оргазму я нашла на своих бедрах, когда пошла мыться. Взглянув в зеркало над раковиной, я посмотрела себе в глаза. И открыла новое чувство, которое раньше никогда не испытывала. Покорность. Все остальные оттенки переживаний я знала наизусть. Покорной же не была никогда. До этого дня. Когда я вернулась, в комнате никого не оказалось. Я не могла поверить, но его пальто на вешалке тоже исчезло. Первым желанием было выбежать за ним, но я себя остановила. Потом ходила вокруг телефона, собираясь позвонить и сказать, что я о нем думаю. А конкретно — бросить только одно слово «Скотина!» и положить трубку.
Прошло два месяца, и я вновь ему позвонила. Мне казалось, что этого быть не может, но это случилось. Я подняла трубку, набрала номер и сказала секретарше свою фамилию. Та ответила: «Минуточку», а потом добавила: «Пан директор извиняется, но он занят. Он вам позже позвонит».
— Спасибо, — буркнула я, не веря в то, что услышала.
Прошел почти год. Мне позвонила редакторша и сообщила, что вышел сигнальный экземпляр переведенной мною книги.
— Выслать вам почтой или приедете сами?
— Конечно, я приеду, — ответила я. — Так быстрее…
Я приехала в издательство на нашей машине, ты находился на съезде кардиологов в Познани, поэтому оставил мне ключи. Вскоре я уже держала в руках сигнальный экземпляр. С волнением прочитала: «Переводчица Кристина Э. Хелинская». Эта буква «Э» была знаком, означала мою связь с той жизнью. «Э» — Эльжбета Эльснер. Значит, в той букве была вся я.
— Пан директор просит, чтобы вы зашли к нему на минуточку.
Я поколебалась, сейчас ведь можно отомстить, пробежать по лестнице мимо его кабинета. Но я вошла в секретариат.
— Пан директор ждет, — сказала секретарша с улыбкой.
Я нажала ручку, и дверь, обитая кожей, бесшумно открылась. Он поднялся из-за стола.
— Как вам нравится обложка? — спросил он.
— Нравится, — проговорила я, и спазм стиснул мне горло.
— Я уже слышал отклики, что перевод прекрасный.
Я ничего не отвечала, лишь смотрела на него. И только тогда, кажется, поняла, что давно люблю этого человека, а точнее, люблю вас обоих. Это было как несчастье. Он увидел мой взгляд и сразу переменился в лице. Подошел ко мне. Я прислонила голову к его плечу, как будто была больна или очень устала. Я действительно чувствовала себя так.
— Хочешь, куда-нибудь пойдем? — спросил он.
— Да.
И мы пошли, вернее, поехали в «Константин», в частный ресторан. Пообедали, а потом сняли комнату в пансионате. Первый раз в жизни мы любили друг друга на нормальной кровати. Оба, внезапно растерявшиеся из-за своей любви. Он был другой, я ощущала на себе тепло его глаз. Он целовал меня с дрожью, и в какое-то мгновение я почувствовала, что он плачет.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Ян.
— А твое настоящее имя?
Он минуту помолчал.
— Авель… так хотела мама.
Я подумала, что все перемешалось…
Кто-то по имени Авель выступал в роли Каина, во всяком случае, какое-то время. Кто-то с лицом ангела получил кличку смерти. Мне часто казалось, что я чувствую на шее под волосами костлявую руку смерти. Мое тело, созданное для любви, носило в себе зародыш смерти, поэтому, наверное, я решила убить свое неродившееся дитя… Я никогда не могла справиться со своим телом. Что я должна делать сейчас? Я не могу ни вернуться назад, ни идти вперед, ни стоять на месте. Я связана с двумя мужчинами… Не знаю, что будет дальше, Анджей, но все-таки я пишу мои письма тебе, не ему…
Письмо пятое
Март 63 г
Мы находимся в Кёльне. Тебя пригласили на съезд кардиологов, а я приехала с тобой как сопровождающая. Удивительно, но мы первый раз в жизни живем вместе в отеле. Недавно мне исполнилось тридцать девять лет. Для тебя ровно сорок, ты ведь считаешь по фальшивому календарю моей жизни. Важно не это, а другое — настоящие имя и фамилия исчезли безвозвратно. Я поняла, что все эти годы боролась с ветряными мельницами. И теперь я уже не Иуда в юбке, а Дон Кихот. В каком-то смысле я стала жертвой чужой религии, усвоив из нее, что секс является грехом. Даже в любви к тебе.
Новый, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год мы встретили у твоих знакомых. Когда часы пробили двенадцать и в потолок выстрелили пробки от шампанского, кроме горьких воспоминаний о шампанском, в канун сорок третьего года меня терзали угрызения совести. Я знала, что он совершенно один. Мы встречались часто, я приходила в его квартиру, которая находилась недалеко от Нового Свята. Быстро раздевалась, потому что спешила домой. Где-то внутри стыдилась, что дарю ему тело, а получив свое, быстро забираю его назад. Его необъятная, сложная любовь начинала меня тяготить, я старалась не смотреть в его печальные глаза. Они всегда были такими, просто раньше я этого не замечала. Он рассказывал мне о себе. Всех его близких вывезли и сожгли в Треблинке. Он участвовал в восстании. Потом прыгнул с крыши горящего дома за Стену с уверенностью, что выбрал смерть, но оказался на свободе. Упал в кусты, они-то и спасли ему жизнь. Мечтал стать поэтом, а стал палачом, как он сам себя окрестил.
— Во имя чего? — спросила я.
— Во имя безумия, — ответил он.
Так он теперь видел свое прошлое. Тогда был коммунистом, поскольку ему казалось, что он уничтожает врагов. Хотел служить идее, а научился держать оружие в руках.
— Но почему не под своим именем? — спросила я. — У них теперь другое отношение ко всему…
— У кого у них?
— У поляков.
— А я не был тогда ни евреем, ни поляком. Я был просто коммунистом. Мы наказывали каждого, кто был против нас. Не щадили и евреев. Знаешь ли ты, что улица Роковецкая была последним адресом двадцати четырех еврейских поэтов? Об этом молчат, чтобы не бередить рану…
— Ну конечно, один поэт убивал другого, — проговорила я с неприязнью.
Больше всего меня раздражала его подавленность. Прежде он был воплощением зла, которое меня порабощало, теперь он стал моим угрызением совести. Я всегда помнила, что он меня ждет. Я сопротивлялась, как тогда, перед его «ситроеном», только теперь он стал слабее и зависел от меня. Мне не всегда хотелось с ним встречаться. Я говорила: «Приду в пятницу», но потом наступала эта пятница, и нужно было выкручиваться, выдумывать несуществующие дела.
Но, несмотря на мучения из-за двойной жизни, я не хотела с ним расстаться… или, точнее, не могла. Этот человек стал частью меня самой, и если бы я ушла от него, то лишилась бы чего-то навсегда. Я искала в нем то, что нашла: правду о себе. Это была его правда. Когда я спросила его, как можно меня любить, зная о моем прошлом в гетто, он ответил:
— Ты была ребенком, а дети всегда невинны.
Его ответ стал для меня огромным разочарованием, потому что темная сторона моей жизни должна была теперь остаться такой навсегда.
Тем временем ты продвигался вперед по карьерной лестнице, хотя и не без препятствий. Ты защитился, но оставался доцентом — твое прошлое давало о себе знать. Чувствовал себя несправедливо обделенным и даж