Сдвинула на лоб. Зажмурилась.
Человек выбрался из расщелины и тяжело привалился к заледенелому краю скалы. Холодно, даже сквозь комбинезон… хорошо. Когда холодно, почти не больно.
Теперь женщина могла видеть его отчетливо, хоть бы и с высоты драконьего полета, а уж тем более в двух шагах, практически в укор, если б догадалась повернуть голову. Но она не видела. Беспорядочно металась по склону, взмахивала руками и вопила так, что, как известно любому альпинисту-новичку, могла запросто вызвать горный обвал. Впрочем, горы здесь, наверное, сплошь из тезеллита, а эту породу не так легко привести в движение. Так или иначе, женщина об этом не думала. Просто кричала, и ее голос многократно отдавался звучным эхом.
«Красс!» Еще раз: «Красс!!!»… и так далее. Хорошо быть героем. Катиться с ускорением по горному склону, по-кошачьи обнимая противника, под раскатистую музыку собственного имени. Постепенно превращаясь в изломанный неузнаваемый труп. Романтично. Она не забудет.
Извините. Не в каждом заложено с детства стремление к героизму и цивильным погонам.
Остановилась, опустила руки. Медленно побрела вверх по склону, проваливаясь в снег, и на мгновение человеку показалось, что она его наконец-то заметила. Нет, куда там. Подошла к дракону. Заговорила. Она всегда питала болезненную склонность к этим рептилиям-мутантам, особенно говорящим, по прихоти колониальных экспериментаторов наделенным подобием интеллекта. Любопытно, что они там сейчас обсуждают. Не его ли, к примеру, судьбу… ага, размечтался.
Сейчас она взберется в седло на чешуйчатой спине — и всё.
Человек задвигался, погромче шелестя тканью комбинезона. Потом кашлянул. И наконец сдался:
— Ева!
Обернулась стремительно, как на выстрел. Увидела. Бросилась было к нему, но — это еще что такое? — затормозила на полпути, нагнулась, что-то нашарила на развороченном утоптанном снегу. Подошла. Медленно. И не вплотную.
Человек едва не рассмеялся вслух, разглядев серебристый пистолет в ее руке.
— Боишься меня?
— Так спокойнее. Неплохо тебя знаю.
— Думаешь?
— Знаю, что ты не остановишься. Ты ведь собираешься всё равно добраться туда? Даже если я тебе скажу, что Срез под угрозой катастрофы… меньше чем через три часа…
— Какой еще катастрофы?
— Кольцевое замыкание по тезеллитовому полю. Как тогда. Фроммштейн уже не отменит свой приказ, но если поднять тревогу, сообщить по всем подстанциям, что где-то запущена программа на сбой…
— Это он тебе сказал?
— Я тоже надеюсь, что это блеф. Но не могу быть полностью уверена. Он же сумасшедший… был.
— Такое невозможно чисто технически, Ева. Успокойся.
— Правда?
С женщинами просто. Любой аргумент, апеллирующий к технике, воспринимается ими на веру магически, априори. Не говоря уже о том, что женщина легче легкого позволяет убедить себя в том, чего хочет сама. А ей сейчас меньше всего хочется спасать какой-то Срез. У нее совсем другое желание. Одно-единственное.
Но она слишком устала и потому взяла паузу. Опустилась на снег, и их лица оказались вровень.
— Знаешь, Федор, это Фроммштейн убил моего отца.
— Я догадывался.
— Даже так?
— Даже больше: наш герой, покойный полковник Красс, думаю, знал наверняка. Это было дилетантское убийство, Ева, и сомневаюсь, чтобы цивилы не раскрыли его в два счета. Представь себе: один старик стреляет в другого, затем пытается представить это как самоубийство, да еще и эффектное, в мундире. А не найдя его в шкафу, заказывает своим службам срочно подвезти такой же, ведь для олигарха нет ничего невозможного… Ты думаешь, вся эта возня осталась незамеченной? Смешно.
— Мне — нет.
— Извини. Хотя лично я не понимаю, почему он не поручил это дело профессионалам.
— Он говорил, некоторые вещи всегда приходится делать самому. Не думаю, что он заранее планировал… убивать. Наверное, пришел к отцу вести переговоры по Ресурсу… Просто поймал момент. Так совпало. Контрапункт.
— Да уж.
— Но я все-таки не понимаю, почему…
— Ты наивная, Эва. Таких, как Фроммштейн, сажают за неуплату налогов, но никак не за убийство. Это во-первых. А главное, всем было выгодно, чтобы преступление осталось нераскрытым. Чтобы за него взялась ты. Всем до единого…
— …претендентам.
— Может, хотя бы теперь перестанешь меня так называть?
— Почему? Разве что-то изменилось?
Металлический звон в голосе. Чуть заметное движение пистолета, о котором вспомнили, хоть пока и не направили в упор. Человек снова чуть не рассмеялся. Подумал, что, наверное, неплохо выглядит. Видимо, из-за мороза.
— В общем, да. Расстановка сил. Ты вооружена, ты успела пошушукаться с драконом. Я тебе теперь совершенно не нужен. Не бойся, я понимаю.
— Федор…
— А ты думала, я начну тебя убалтывать? Мол, только ты и я, и больше никаких претендентов, так близко, не упустить момент… и что-нибудь еще о власти над новым миром. Глупо. Хотя старику Фроммштейну почти удалось.
— Неправда.
— Не буду настаивать. Сейчас уже не проверишь, благодаря самоотверженности нашего доблестного…
— Прекрати!
— Прекращаю. Я, конечно, мизинца его не стою, поскольку, увы, до сих пор жив. Но попробую все-таки потягаться в благородстве, раз уж пошла такая пьянка. Не буду тебе навязываться, Эва. Иди. Вернее, лети.
— А ты?
— Можешь профилактически прострелить мне ногу, если боишься, что я уцеплюсь за драконий хвост. Опять-таки, рана добавит мне чуть-чуть героизма.
— Перестань паясничать!!!
Ну наконец-то. Впервые за всё время — слезы в ее глазах. Зрелище, ради которого стоило десять лет назад ввязываться в эту игру с рукописями, ресурсами и абстрактными мирами. Красивая точка.
— Хорошо, Эва, не буду. Я серьезно… иди. Сама знаешь, другой возможности у тебя не будет. Претендентов на Ресурс по-прежнему полный набор: и цивилы, и экстремисты, и группа «Блиц», и моя родная Структура…
— Понимаю. Федор…
— Что?
— Летим со мной.
— Не переживай. Я не приду по твоим горячим следам, я же не знаю алгоритма. Думаешь, ни разу не пробовал за десять лет на этом самом месте? У меня не получается. Глухо. И вряд ли у кого-нибудь получится в ближайшие…
— Я не о том. Они же тебя убьют. Твоя Структура.
— Попрошу убежища в Срезполе. Сразу же, как только спущусь вниз. Заодно сообщу на всякий случай об этом… кольцевом замыкании. Вдруг правда?
— Так это может быть правдой?!
— Всё может быть.
— Значит, спускаемся вместе. Прямо сейчас.
— Тебе нельзя спускаться. Всё начнется сначала, и вряд ли тебе снова посчастливится избавиться ото всех… претендентов. Не бойся, я успею.
Пауза.
— Хорошо.
Встала. Теперь самое главное — чтобы она ни о чем не догадалась.
— Счастливого пути, Ева.
— Федор… Хочу, чтобы ты знал: мне не нужно никакое владение миром. Я иду туда только ради него. Он меня ждет… должен ждать.
— Знаю.
— Откуда?
— Я же читал твои письма.
— Понятно. Почему ты не встаешь?
— Мне так нравится. Удобно. Хочу посмотреть, как ты будешь взлетать. Потом пойду.
— Не холодно?
— Нет. Потеплело, ты разве не чувствуешь? Смотри сама не замерзни. Там, наверное, гораздо холоднее.
— Наверное.
Женщина подняла руку в прощальном жесте; смутилась, совершенно некстати обнаружив в ней пистолет. Кажется, хотела бросить на снег, но передумала, пошла дальше, нелепо размахивая оружием, и только у самых драконьих лап опустила его на землю. Естественно, она так и не начала ему доверять… было бы странно, если б иначе. Перекинулась парой слов с драконом, вскарабкалась в седло. Обернулась и снова подняла руку, открытой ладонью.
…Пистолет лежал на снегу, уже не серебристой, а просто темной, еле заметной точкой. Пошел снег, и человек некоторое время напряженно следил, как она пропадает. Слишком далеко. Не дотянуться. Не доползти.
Вот если бы покойный Фроммштейн и вправду запустил программу на кольцевое замыкание… Тогда будет безболезненно и сравнительно быстро. Правда, за компанию с целым Срезом… любой вариант имеет свои недостатки. Такова жизнь. И смерть в этом отношении ничуть не лучше.
Человек засмеялся. Посреди смеха согнулся пополам, вжимая в снег пульсирующий огнем и железом живот.
Будет больно. И, по-видимому, долго.
Ты же хочешь знать, как всё это было?!
Не хочешь. Но никому другому я всё равно никогда не смогу рассказать. А пока я не расскажу — это не кончится. Будет со мной каждую ночь, а ведь мне уже на днях сорок лет, папа. И я по-прежнему боюсь ночей…
Тогда, ровно двадцать лет назад, — не боялась. Спокойно легла пораньше, я хотела выспаться перед утренним телепортом. Ты же помнишь, я собиралась к тебе. Я знала о перевороте. Могла себе представить, насколько это страшно… Поцеловала Коленьку, легла и сразу уснула. Может быть, если б я сильнее переживала за тебя, если б не могла спать, сидела бы всю ночь напролет в напряжении и тревоге, — нас не застали бы врасплох.
И еще одно. Миша… он лег намного позже, не знаю, во сколько, но он обнял меня среди ночи… А я — отстранилась. Пробормотала сквозь сон что-то о том, как рано мне завтра вставать. Никогда не забуду… не прощу… не…
Нельзя о таком писать, правда? Тем более отцу.
Но если я остановлюсь сейчас, папа, то уже никогда больше не соберусь с силами. Я знаю. Поэтому — дальше.
Это началось под утро. Не знаю, как много я проспала. Когда проснулась и вскочила, в комнате уже было полно дыма, откуда-то снизу неслись крики, одни тонкие, полные пронзительного ужаса, другие грубые, похожие на звериный рев, и даже веселые. Миша бросил мне одежду, и я рассердилась, как же это он встал раньше меня и не разбудил немедленно, на что, спрашивается, надеялся?! Одежду он мне дал какую-то неуместную, платье, длинное платье со шнуровкой, которую и не затянешь сама… Я даже начала ему выговаривать. Я полезла в шкаф и вывернула его на себя. И только тут вспомнила: Коленька!!!