– Ему больше ста лет, и за это время ветки его и ломали и отпиливали. К нему прибивали доску объявлений, навешивали качели. В него врезались на мотоцикле. А он все стоит. Я любила пить утренний чай под кроной зеленого великана…
Он остановился и внимательно посмотрел на нее. Будто проверял, серьезно ли она.
– А орнамент на стене? Ты его рассмотрел?
– На какой стене?
– Третьего корпуса. Того, где музыкант живет. Орнамент под крышей. Он напоминает ноты. Когда старик играет на своем фортепиано, мне кажется, что звуки взмывают и опускаются на карниз. Как птички. А потом стекают, превращаясь в выпуклости на камне…
– Я не смотрю на мир так, как ты, – сказал он.
– И это нормально. Все люди разные.
– Поэтому ты пишешь стихи, а я занимаюсь компьютерным обеспечением. – Рома двинулся дальше, подхватив ее под локоток. – Но я не сухарь, не негативщик.
– В этом тебя нельзя заподозрить. Ты позитивный человек, эмоциональный и чувствующий. – Она хотела сказать «чувственный», но воздержалась.
– Были времена, когда я был похож на тебя. То есть, выглянув в окно, видел золотые купола церкви, бескрайнее небо, закат, а не мусорные баки, между которых присела пьяная девица, чтобы справить нужду…
– И что же с тобой случилось?
– Тогда мне было двадцать, сейчас почти тридцать шесть.
– Повзрослел, значит?
– Или постарел? Но я и сейчас могу не замечать плохое, если есть хорошее… Но в вашем дворе нет ничего заслуживающего внимания!
– Как скажешь, – не стала спорить с ним Алиса. Она понимала, что он тоже неспокоен. Обнаружить труп – это стресс. А он еще и наложился на личные переживания. Роме положительные эмоции нужны, а вместо них он получает новый негатив. «Уже жалеешь, что заговорил со мной?» – чуть не сорвался с языка этот вопрос. Хотелось молодому мужчине расслабиться в приятной женской компании, вина выпить, поесть вкусно, поболтать… А что получилось?
– Сейчас заселим тебя, и нужно будет вздремнуть, – сказал он. – Голова болеть начала.
– Дать таблетку?
– Предпочитаю их не принимать.
– Слышала, что головную боль терпеть нельзя.
– Она пока слабая. Если посплю, пройдет. – Он увидел здание, в котором располагалась его мини-гостиница. – Я два года назад со сноуборда упал и повредил ключицу. Кости не сломаны, а болит ужасно. Прописали обезболивающие уколы на первое время. А после них таблетки вообще не помогают. И я стал закидываться ими как мятными драже. Чуть не подсел. Сейчас стараюсь обходиться без лекарств.
За этими разговорами они дошли до гостевого дома. Роман заселил Алису и проводил до номера. Когда он ушел, ее стало трясти.
Как же она испугалась, увидев у своей двери человека! Она решила, что он подстерегает ее.
«Меня нашли! – вопила мысленно она. – И сейчас накажут!»
Алисе хотелось бежать куда глаза глядят. Она готова была сорваться с места… Всегда готова, поэтому все важное: документы, зарядники, тетрадь с последними стихами – носила при себе. В сумке также имелась смена трусов, носки, спрей для полости рта, влажные салфетки… Деньги! НЗ в виде ста долларов. На них можно уехать из Грузии автобусом. Хочешь – в Армению, хочешь – в Азербайджан, хочешь – в Турцию. В Россию тоже можно, но не хотелось бы…
В рюкзаке все остальные вещи. Тоже нужные: новая пижама, термобелье, кроссовки, удобный спортивный костюм, дождевик, походный набор, аптечка, в которой обязательные антибиотики и пузырек спирта, но без этого можно обойтись, если срываешься с насиженного места и мчишься без оглядки куда глаза глядят.
…А потом Алиса услышала слова Ромы о том, что человек ранен, и передумала убегать. Она двинулась вперед, чтобы его рассмотреть…
И тут ей стало еще хуже! Рана на голове! Обширная, рваная… сочащаяся кровью.
Она нанесла такую человеку, от которого сбежала и спряталась тут, в Тбилиси.
Она не знала, выжил ли он, но была уверена: если да, то он найдет ее и накажет!
Глава 5
Прошлое
Алла не любила свое имя. Оно казалось ей возрастным. Ее ровесницы – Даши, Софьи, Ксюши. Даже Наташи и Светы, их мало, но все же есть, а Алла только она.
– Ты меня так в честь Пугачевой назвала? – спросила она как-то у матери. Других тезок она просто не знала.
– С чего ты взяла?
– Сама говорила, что я ношу имя знаменитой певицы.
– Я имела в виду Аллу Баянову.
– Не знаю такую.
– Как же! – всплеснула морщинистыми руками мама. – Под ее «Спи, мое бедное сердце» мы с тобой танцевали танго.
Этот номер они показывали на конкурсе самодеятельности в Доме культуры их поселка и выиграли приз зрительских симпатий. Тогда Аллочке было шесть, а ее маме пятьдесят пять.
Она забеременела в сорок девять. От кого, никто не знал. В поселке женщина появилась уже с крохотной дочуркой. Вернулась из города, куда уехала сразу после восьмого класса, на малую родину. В пустующий родительский дом. Когда Алла чуть подросла и ее взяли в ясли, устроилась фасовщицей на частную макаронную фабрику. Работала без оформления и по полторы смены. Никаких мужчин, ни новых, ни старых, в ее окружении не появлялось. Немолодая мама сторонилась их, если не сказать – чуралась. «Почкованием размножилась, что ли?» – хихикали поселковые сплетницы. Самые наглые из них напрямую задавали личные, а порой интимные вопросы. Все они оставались без ответа. Но и Алла не могла допытаться у матери, кто ее отец.
– Нет у тебя его, – хмуро отвечала та.
– Так не бывает, – не соглашалась девочка. – Лада Машкова… – так звали соседку, что была чуть постарше Аллы и приглядывала за ней, когда маме требовалось уехать в город, – говорит, что дети рождаются только после того, как на женщине мужчина полежит. И они должны быть голыми!
– Слушай ее больше, – пламенея от смущения, восклицала мама. – Аист детей приносит, и это всем известно.
Как бы она дальше выкручивалась, оставалось только гадать. Возможно, сказала бы наконец правду, но не дожила до дочкиного взросления – скоропостижно скончалась, когда Алла только готовилась пойти в школу.
– Она давно болела, – разъясняла всем мама Лады Машковой. Единственный человек, не удивившийся кончине соседки. – Но к врачам не обращалась. Травки все пила, думала, исцелят.
– Откуда знаешь? – вопрошали любопытствующие.
– Видела, как она к бабке Марфе ходит за ними. – Та на окраине села жила, почти в лесу, и считалась ведуньей. – Я сама у нее беру отвар для мужика своего. От пьянства.
– Не помогает, – заметил кто-то. Дядя Вася был известным в поселке алкашом.
– Вот и соседке не помогло, – вздыхала Машкова. – Дочка ее теперь сироткой осталась. В детдом заберут, наверное. У нее ж никого больше…
Но она ошибалась. У Аллы имелась старшая сестра. О ней девочка узнала незадолго до смерти матери. Женщина, понимая, что дни ее сочтены, рассказала младшенькой о старшенькой, Марине. С ней мама в пух и прах разругалась еще до рождения Аллы. Из-за чего, не сказала. Но так быстро взгляд отвела, что стала понятно – из-за нее. Наверное, Марина не хотела, чтобы мама еще одного ребенка в капусте находила.
– Сколько ей лет? – спросила Аллочка.
– Двадцать пять скоро.
– Ого, большая! А у нее тоже папы нет?
– У нее был. – Мама при этом ни разу не была замужем. – Но он умер давным-давно. Поэтому я Марину, как и тебя, одна воспитывала.
Аллочка и дальше бы расспрашивала маму, да та тему закрыла. Но, прежде чем это сделать, показала дочери страницу в записной книжке, где были данные Марины.
– Если со мной что-то случится, свяжись с сестрой, – сказала она и ушла из дома по делам.
…А через полтора месяца ушла и из жизни.
Сестра Марина приехала только на похороны, и их пришлось организовывать коллегам и соседям покойницы. Их молодая женщина за это поблагодарила, но сдержанно и как будто не от души.
– Будто царица-императрица, которой подданные угодили, – сердито бубнила старшая Машкова.
А младшая, подружка Алки, возражала:
– Нет, Марина на эльфийскую принцессу похожа. Беленькая, тоненькая, красива-а-а-а-я…
– Кожа да кости. Тоже болеет, что ли?
А чтобы не теряться в догадках, задала этот вопрос Маринке. Та заверила женщину, что с ее здоровьем все в порядке, а стройность нынче в большой моде, и она ее долго добивалась.
– Я полненькой была в детстве и юности, – разоткровенничалась она к окончанию поминок. Разговорила ее самогоночка, которую пришлось выпить за упокой, чтобы все отстали. Лучше ее, чем кошмарный кагор, купленный в сельпо по акции. – Алке зато повезло, тощая от природы.
– Да она не жрет ничего, – отмахивалась соседка. – Мать ее чуть ли не силой кормила.
– А от меня конфеты прятала. Но я все равно их находила и зараз съедала.
– Даже если килограмм?
– Было и такое. Потом меня шоколадом рвало.
– Но вы с сестрой все равно похожи, – отмечала Машкова, подливая Маринке самогонки. Ей так много нужно было узнать, чтобы потом рассказывать товаркам. – Уж не один ли у вас отец?
– Мой умер десять лет назад.
– Они неженаты были с мамкой? – Голос соседки дрожал от любопытства. Алла, которая лежала на диване лицом к стене и притворялась спящей, это отмечала.
– У него имелась семья. Дети и даже внук. Отец мой был директором Дворца культуры, а мать в художественной самодеятельности участвовала. Уж не знаю, как эти двое, старая дева и примерный семьянин в летах, поладили, но плодом их романа стала я.
– Признал батя тебя?
– Неофициально. На дни моего рождения навещал, дарил кукол. Всегда белокурых и толстых. Я их терпеть не могла. Отца тоже. Не хотела я видеть в старике с волосами, зачесанными на лысину, отца. Но мать на нашем общении настаивала. Когда папашка умер, я выдохнула. Материальной поддержки от него все равно никакой, а кукол дурацких мне и так девать некуда было: отдала бы, да мать не разрешала. Папочкины подарки же!
– Больше у нее никого не было?
– Мать мужиков не любила. Что неудивительно: отец лупил ее, а брат старший в бане за ней подглядывал да дружков водил, чтоб те тоже поглазели. Она из-за этого отсюда уехала и не возвращалась, пока все не умерли.