Письмо двадцать второе: Почему мама стала такой колючей? (Psychologies, № 104, 2014)
С ней что-то не так, она срывается на меня, ругает и придирается, я просто не знаю, как ей угодить…
Юля, 14 лет
Ваша мама, Юля, стала раздражительной, обидчивой – в общем, трудной. Вы пишете, что теперь она напоминает «ежа-пессимиста», и спрашиваете, как превратить «ежа» в ту, прежнюю маму. Начнем с того, что мы знаем своих родителей прежде всего как родителей, их личная и внутренняя жизнь нас не слишком занимает, если не затрагивает наши с ними отношения. А может быть, у мамы несчастная любовь или конфликт на работе? Она не считает нужным этим делиться с вами, но «это» не может не отражаться на ее настроении. Второе наблюдение, посложнее. Судя по вашей обеспокоенности, вы с детства привыкли отвечать за маму и даже сейчас словно берете на себя ответственность за ее «ежовость» и пессимизм. Этого делать не стоит. Потому что так возникает путаница, становится непонятно, кто из вас мама, а кто – дочка-подросток. Чем ответственнее вы себя ведете, тем больше мама позволяет себе подросткового – провокаций, обид, грубости. Возможно, она так реагирует на ваше взросление. Дочь на глазах становится разумной и заботливой девушкой, а значит, можно бежать доигрывать пропущенное. Вы в тревоге: верните маму, пусть все будет как раньше! Но «как раньше» не получается. Мне кажется, вашей маме нелегко: ваше взросление напоминает ей о ходе времени, о грядущей старости. И я от всего сердца желаю вам, чтобы нынешний трудный период был замешан на этих психологических тонкостях, а не на какой-то маминой беде.
Письмо двадцать третье: Почему я боюсь ходить на высоких каблуках? (Psychologies, № 102, 2014)
Мне все время кажется, что я на каблуках упаду или сломаю ногу. Мама же пилит, что я не женственная. Как избавиться от этой глупой боязни?
Василина, 21 год
Знаете, а я уверена, что ваш страх упасть и что-нибудь повредить имеет под собой основания. Я бы прислушалась к своим реальным ощущениям и поверила им, а не считала их «ерундой». И начала бы помогать, очень серьезно относясь к своим родным и единственным ногам. Им известно что-то важное, и они пытаются об этом сообщить, а от них отмахиваются. Стопа – это наша связь с землей, главная опора жизни и движении, как же можно игнорировать ее предупреждения? Допускаю, что для неприятных ощущений на каблуках есть причины. Возможно, простые и устранимые. Для начала я бы посоветовалась с хорошим ортопедом, а еще с остеопатом. Распределение нагрузки на тончайший механизм наших «задних лапок» может иметь прямое отношение к страху повредить ноги. А еще стоит попробовать йогу, пилатес, танцевальные практики и даже боевые искусства – чтобы почувствовать равновесие, поискать свою версию сбалансированного движения. Без классического балета обойдемся, черных поясов тоже не надо, но ощутить тело в движении, прочувствовать шаг, поворот, стойку – это так интересно, полезно и радостно! Все, что касается стиля, моды, так называемой женственности – потом, когда вы будете сами выбирать и высоту каблука, и прочее. Туфли служат ногам и должны знать свое место, а ваши ноги явно нуждаются в заботе и понимании.
Голоса этих писем говорят о простом и сложном, о маленьких привычках и о большой беде, о неразрешимых вопросах и «невидимых миру слезах». Но когда они звучат, как сейчас, все вместе, почему-то ощущения безнадеги и мрака не возникает.
Может быть, потому, что все эти люди думают вслух о том, как жить дальше – несмотря ни на что, вопреки или благодаря чему-то, но именно жить. Как писал в эссе «Хор» великолепный Г. К. Честертон, – «Но есть в них и общее: и там и тут человек выглядывает за пределы беды»[9]. (Конечно, это сказано не о наших авторах, но как подходит!)
Может быть, потому, что они сумели по-своему описать и объяснить, что их озадачивает, беспокоит или мучает: они себя слышат – более того, многие слышат даже не себя одних, что вообще случается нечасто. Если вдуматься, что заставляет нас точно и по-своему выражать мысль или чувство, ответ получится не такой уж простой. Делая это, мы работаем со своим внутренним миром, «проговариваем» неясное или противоречивое, «схватываем» неуловимое – но еще и верим, что кто-то может нас услышать и даже, возможно, понять. Верим, что этот «кто-то» в принципе возможен, что наш голос звучит не в полной пустоте – и это важная вера.
Может быть, потому, что они рискнули заговорить о том, чего в окружающей реальности и во внутреннем мире действительно много, и ни для кого это не секрет, но говорить об этом не принято. Причем не принято по разным причинам: одно слишком тяжело, больно, страшно, другое слишком мало и незатейливо, третье слишком обычно. А они, наши авторы, заговорили – своим голосом и о том, что для них важно.
А может быть, таково свойство хорового пения, притом любительского, не слишком стройного и уж точно – несовершенного. Как раз об этом писал Честертон.
Послушайте: из глубины прошлого века, бурного и трагического, доносится еще один голос – и наше с авторами «хоровое пение» словно услышано и понято старым мудрецом:
У хора – даже комического – та же цель, что у хора греческого. Он связывает эту, вот эту историю с миром, с философской сутью вещей. <…> Это – открытые окна в доме плача, через которые, хоть на секунду, нам открываются более мирные сцены, более широкие, древние, вечные картины. <…> Вот этого смягчения, очеловечивания мрачных историй совершенно нет у нас. <…> Надо время от времени вспоминать и о мрачной нашей цивилизации. Надо запечатлеть смятение одинокого и отчаявшегося духа, чтобы в лучшие времена нас пожалели (а может, преклонились перед нами).
Но мне хотелось бы, чтобы хоть изредка вступал хор[10].
Вот в этой главе мы с авторами и спели – как могли, зато от души. Их было слышно меньше, чем мне бы того хотелось? – но уж таков наш неумолимый журнальный рок. Знала бы, что еще вернусь к этим письмам, вела бы собственный архив. И все равно – как же рада, что вернулась!
Оказалось, что с подсказками в ответах можно вспомнить почти все: письма-то перечитывались по многу раз, где-то эта память хранилась, пока ее не разбудили. И остается надеяться, что и читатель этой книги смог хоть немного представить себе то, что ему пришлось достраивать через ответы: это было частью моей работы. Она сделана.
Светает… пора растворяться в воздухе.
Глава 9. Постскриптум (FAQ, они же ЧаВо)
Прежде чем попрощаться, отвечу на «часто задаваемые вопросы» – не из почты, а из жизни. Их всего два. Возможно, другого повода к ним вернуться не будет.
Первый вопрос: Что, действительно пишут?
Этот вопрос задают не только недоверчивые студенты. В общем-то, понятно почему.
Яркая обложка с фотографией кинодивы не ассоциируется с правдой жизни, что поделать.
Ответ: Да. Пишут.
Второй вопрос: Зачем тебе это надо, что оно дает?
Ответ получится длиннее, но он есть. И ответ будет не один – уж так я привыкла работать с вопросами. Начну с простого.
Регулярная работа на чьих-то, а не тобой придуманных условиях – отличный тренажер. Это дисциплинирует, задает ритм, заставляет собраться и войти в иную, чем обычно, роль. Жить бы в ней я не смогла – отчаянно не хватало бы главной, реальной работы, групп и клиентов, в конце концов – настоящего имени, рук-ног, движения, реальности, контакта. Но бывать в этой странной роли, подчиняясь ее правилам и находя возможность делать это по-своему, – отличное противоядие от слишком уж произвольного и «капризного» образа жизни. В реальности, например, я полностью управляю своим расписанием, – и по-своему это прекрасно, но несколько развращает. Журнал – производство, а не «творческая лаборатория». Если чем и горжусь, то тем, что за десять лет ни разу его не подвела со сроками сдачи материала.
Есть и другие ответы.
Эта работа познакомила меня с замечательными людьми, решающими невероятно трудную – возможно, не решаемую вовсе – задачу: сохранить искорку смысла и профессиональной позиции в медийном пространстве, которое стремится уподобить себе все, что в него попало. Игнорировать его законы нельзя, но и подчиниться им полностью – тоже. Бывало у нас всякое: некоторые письма кому-то показались слишком мрачными и не соответствующими «позитивному настрою» и редакционной политике, сниматься для полосы как-то раз надо было непременно в светлом и пушистом, потому что «концепция поменялась» (ох в каком бешенстве я была на той фотосессии, не передать); то и дело требовалось побольше определенности, – специфику производства и издательского бизнеса никто не отменял.
Но это все пустяки, сущая ерунда по сравнению с поистине героическими усилиями, которые все эти годы предпринимала редакция, чтобы держать оборону, сохранять ту интонацию разговора с читателем, с которой мы начинали десять лет назад. Я благодарна проведенным вместе годам за знание: это возможно.
Не всегда и не настолько, насколько бы нам хотелось – но возможно.
И меня по-прежнему поражает уважительное, нежное и трепетное отношение редакции к работе практиков, моих коллег – в особенности к той ее части, которая в чем-то таинство.
Есть расхожее выражение: некто «верит в то, что делает». Моя «дорогая редакция» верила в то, что делает не она — поверьте, это дорогого стоит. А разговоры на всякие сложные темы под диктофон и кофеек! А вполголоса заданный вопрос, как лучше говорить с психологом N – нервных просят не смотреть, – чтобы ему было интересно! Кто и когда встречал «акул пера», которым есть дело до того, интересно ли с ними разговаривать?
А мне вот повезло. Что бы ни ожидало всех нас в будущем, уже повезло: не только встречала, но даже работала с ними. Хочется верить, что мы друг друга научили за все эти годы чему-нибудь полезному.