Стекает тягостно и длинно.
Был ветер пес. А осень-мясничиха
Дорезала и клены, и закат.
Подвыв, кидался ветер лихо
С полей наскоком в гиблый сад.
Свисали с сучьев красные лохмотья,
И сизым мясом блекли облака.
Сцедила кровь: конец работе.
А псу бы лужи долакать.
Листве догнить. Сметет тупая сила
Ее в промозглый, плесневый подвал.
Ушла. И лампу погасила.
А ветер сучья оглодал.
В отчаяньи холодными руками
Рвет ветер волоса земли – леса.
А из-под туч, тяжелых, точно камень,
Как плач, гнусят вороньи голоса.
Был снег как снег. Но, оттепель устроив,
Ни удержу не зная, ни границ,
Зима перестаралась вдвое, втрое
И, захлебнувшись, пала ниц.
Течет дорога жидкой сукровицей.
И на подстилке прошлогодних трав,
Бельем остатки снега разметав,
Валяется зима-самоубийца.
Черный и головастый, в короне кургузой,
Самый высокий из всех фигур,
Он блистал лакированным пузом
Средь коней плясовитых и грузных тур.
Тон его сначала был гордый:
«Два шага в сторону! Шаг вперед!
Позицию в центре держите твердо!
Пешка гибнет, и другая берет!»
На доске возникает напряжение,
Фигуры источают линии сил.
Гибкая сеть защит и нападений
Паутиной на ветру висит.
Но зазвучала тревожная нота
И превращается в трубный вой:
Квадраты доски – как пчелиные соты,
Куда ворвался враждебный рой.
Кособоко, двумя прыжками
Хитрый конь
Объявляет шах.
Удары косо и прямо;
За смертную грань задев,
Король хочет в сторону. Ах!
По линии f
Анфиладный огонь!
Издалёка напрасна на выручку спешка.
«Милая королева! Помогите же, наконец!»
Ох, больно бодается рогатая пешка…
Плебейской рукой – королевский венец.
Замигала, проснулась звезда изумрудная
В темно-синем квадрате стекла.
Вы сейчас услыхали: как смерть, непробудная,
Тишина по углам залегла.
В этот час возникает над черными крышами
Желто-красной луны полукруг,
Паутину плетет меж ветвями нависшими
И таится в листве, как паук.
Непонятной, таинственной, тонкой отравою
Осторожно звенит тишина.
Вы боитесь уснуть оттого, что кровавая
Над садами свисает луна.
Ты рождена под светлым знаком Девы,
Под серебристо-белою звездой:
Под ковшиком Медведицы, налево,
Ее находят раннею весной,
Когда хрустит хрустально-чистым звоном
На талых лужах тоненький ледок,
Когда так нежен свет луны бессонной
И молодой весенний холодок.
Тебя не знаю. Образ твой далекий
В моей душе с такою ночью слит,
И лунный свет, и отзвук одинокий
Моих шагов по камню стертых плит.
Я люблю тебя, чужестранец,
За озера холодные глаз
И за то, что бешеный танец.
Я в их глуби видала не раз.
– Быстроводны холодные реки
В моей родной стороне,
И, должно быть, осталась навеки
Эта дикая воля во мне?
Волоса, твои мягки и тонки,
Но ты мягче своих волос.
Ты похож на большого ребенка
В плену моих черных кос.
– И пахучи, и тонки травы
В моем дремучем краю,
И, должно быть, они отравой
Напоили душу мою.
Но душа твоя, о любимый,
Непонятна, темна и страшна:
Точно туча, висит недвижимо
Над моею душою она.
– Тех, кто в скорбные годы заката
В обреченной земле рождены,
Всё равно не поймешь никогда ты,
Ты, дитя счастливой страны!
Ее одежды из тумана
И запредельной синевы,
И ночь течет за тонким станом.
И бледен свет вокруг главы.
Ее глаза полузакрыты:
Она извечно в полусне.
Планетной вязью перевиты
Ее шаги по глубине.
Неуловимо-тонкой тканью
Ее окутал звездный свет.
Она скользит по самой грани
Того, что – есть, того, что — нет.
И ей оттуда лучше видно,
Как нити жизней сплетены.
И вот, – молить ее не стыдно
О том, чтоб цепкий свет луны
Завил и сплел две нити вместе
В каких-то глубях бытия
И к нам пришел с чуть слышной вестью,
Что эта нити – ты и я.
В альпийских глетчерах пещеры
Сквозят глубоким синим льдом,
И камень древний, камень серый
Для льдов воздвиг свой строгий дом.
По камню горные потоки
Стремят взволнованный сафир,
Как бы разбитый гневным роком
Небес лазоревый потир.
И я люблю, когда во гневе
Глубоким льдом блеснет твой взор,
Как небо в грозовом запеве,
Как рябь встревоженных озер.
И я люблю – подобны льдине –
Твои бездонные глаза,
Когда сквозь лед сияньем синим
Сверкнет альпийская гроза.
На севере сосны, и море –
Как викингов серая сталь
Тут море и небо не спорят:
Всё – теплая, синяя даль.
На севере тяжкие камни
Затупят мечи на излом.
Тут белая глыба легка мне
Под бронзовым верным резцом.
Я – варвар, ваятель в Элладе,
И тело чужой красоты
Резец мой ласкает и гладит,
И это – из мрамора ты.
Закрылись глаза и открылись:
Я – северный варвар опять.
И узкие брови, как крылья, –
– Тебе при свиданьи поднять.
В столетье машинного лязга
У глаз твоих снова воскрес
Такой, как на вазах пелазгов,
Овальный микенский разрез.
И смуглое тело Мелитты
В тебе вспоминается мне
Видением старого Крита
В открытой Колумбом стране.
Вечерами бывает,
В октябре, в листопад:
Принахмурит по краю,
И леса загрустят.
Но на самом закате
Вдруг прорвет облака,
И березы охватит
Ветровая рука.
И смеется, и рада,
И лепечет слова,
Золотым водопадом
Опадая, листва.
Так, при самом прощаньи
Ты, взметнув головой,
Вся оделась сияньем,
Как береза листвой.
И вот, в сумерках светят
До сих пор с того дня,
По плечам точно сети
Из живого огня,
Как в осеннем пожаре
На закате леса,
Золотой Ниагарой
Мне твои волоса.
Волны и ветер в бреду,
В ропоте вечного горя.
Черным монахом приду
На берег дикого моря.
Будет светиться в потемках
Белая пена у ног.
Черным, иссохшим обломком
Рухну тогда на песок.