И листву метельщик высокий сметал.
«Что за город? Всё тот же: Трентон, Нью-Джерси…»
И голос его скрипел, как металл.
У него глаза как дыры смотрели,
Но я всё же спросил про число и про час.
«А всё то же, как было: восьмое апреля…»
– «Но сейчас ведь сентябрь!» – «То для них, не для вас…»
Я бежал – или плыл? – и догадка брезжить
Понемногу стала во мне.
Я бежал и старался ступать, как прежде,
Но не слышал шагов, как во сне.
ПАМЯТЬ
Третья книга стихов
(Вашингтон, 1965)
…А памяти дана власть воскрешать из мертвых…
Лонгфелло, «Золотая легенда»
… Черный ворон Хугин, скорбной памяти детище,
У него на плече.
И. Бунин.
Еще нельзя сказать:«свершилось»,
Но вот, свершается сейчас.
Как неожиданная милость,
Приговоренным каждый час.
Незримо маятник считает.
Но это – кровь стучит в висках…
Таят секунды страх и тают,
Но это – тает жизнь, и прах
Ложится серой пеленою.
Но это – сумерки. О, да!
Окончен день тобой и мною,
В клепсидре истекла вода
Холодный лик стоит в зените,
И жизни ткань сквозит, редка:
Все ощутимей рвутся нити,
И выпускает их рука
По альпийским лугам в октябре расцветает
Розоватым тюльпаном безвременный цвет.
Снег пойдет, нападет, полежит и растает,
А цветку ничего. Он туманом одет.
До зимы остается цветок ядовитый.
Он белеет в увядшей траве до конца.
Так вот эти стихи: ты ведь слышишь, как слиты
В них прощанье и нежность с шагами Гонца.
Осень – бурная дева Кундри –
На голос воет в лесу,
Рвет в исступленьи рыжие кудри:
Ей ли слова понесу?..
Вот я пришел под хвойные своды.
Вижу осеннюю даль.
Инок и рыцарь, работник Господень,
Кроток и прост. – Парсифаль.
Низкое солнце сияньем прощальным
Таинство света льет,
Чашей златою, святым Граалем,
В чьих-то руках плывет.
Но пред пламенным иконостасом,
Видишь, – и он обречен.
Трепещущий Амфортасом,
Истекающий кровью клен.
Во сне я вижу улицу пустую
В каком-то захолустном городке,
И странно мне, что вдруг я так тоскую:
В свой прежний дом попал накоротке
Домишки, огороды и заборы,
И ни души, и мертвый желтый свет.
Всё тот же сон, и всё стоит пред взором,
Как найденный на чердаке макет.
Я опускаюсь в глубь тогда, как рыба.
Я забываю там, что я – привычный я.
И вот, сквозит полупрозрачно глыба
Незнающе-дневного бытия:
Домишки, огороды и заборы.
Сипит звонок в убогой мелочной.
Мальчишки возятся в канавах с сором.
Так днем. Но жуток час ночной:
Фонарный свет здесь темен и тревожен,
И сторожит свою добычу тьма.
Здесь редкой тенью промелькнет прохожий,
И слепы мертвые дома.
Там этой ночью раздадутся гулко,
Приблизятся и смолкнут вдруг шаги.
Там в эту ночь в безлюдном переулке
Замрут наедине враги.
И сладким хмелем мозг мой затуманит
Смертельной злобы радостный угар.
Он будет точен, быстр и не обманет:
В висок направленный удар.
По улицам, под изморосью липкой,
По лужам, где дрожит фонарный свет,
С застывшей, неподвижною улыбкой
Запутает убийца след.
И где-то труп незрячими глазами
Смотреть в потемки будет до утра.
– Стемнело. Город светится огнями.
Одиннадцать часов. Пора.
Как в нечистотах пес, как прокаженный,
В самом себе я мерзостен себе.
По совести, до мяса обнаженной,
Есть выход побежденного в борьбе:
Я радуюсь, что белый холод смерти
Сорвет с меня отравленную плоть,
Что воды смерти схватят и завертят –
Меня на жерновах во прах смолоть.
И забываю я, что я – нечистый я,
И предо мной давно забытым домом
Всё та же улица, обжитая, своя,
Встает опять во сне знакомом.
Тянулись дни томительно, как слизни,
Туманы набухали и ползли:
Паук-ноябрь сосал остатки жизни
Из обессиленной земли.
Мой мозг впитал тягучесть туч свинцовых,
Свирепый яд гниения впитал,
И паутиной жадной и готовой
Он мысли хищно разостлал,
И, как паук, меня поймал, окутав,
И держит цепко клейкой пеленой:
Забытое, минута за минутой,
Сосетиз памяти больной.
Светит с заката полоска огня,
Точно сквозь пепел, сквозь тучи седые.
Если ты помнишь и слышишь меня,
Вспомни про эти стихи молодые:
«Утром в саду по кленовой листве
Частые капли шуршали.
Мокрые астры, сгибаясь к траве,
Красные кудри измята…»
Эта любовь листопадом осенним,
Садом заплаканным видится мне.
Все-таки первая: длинною тенью
В жизнь мою падают клены в окне.
Клены пылают под пасмурным небом,
Винною свежестью тянет в окно.
Вечером Лебедь с хрустальным Денебом
Путает в Млечном Пути волокно.
Где-то закралась в любовь обреченность.
– То ли мы осень любили вдвоем,
Был ли то символ – листвы золоченой
Медленный лет с высоты в водоем…
Только – недолго. Весенний туман
Снег рассугробил, и льдинки кружили.
В этом тумане настиг нас обман,
Будто мы снова друг другу чужие.
Запушенные белою вьюгой,
Застывают узоры ветвей,
Точно хрупкие руки и дуги
Серебристых кораллов морей.
Это выгибы пухом одетых,
Исполинских оленьих рогов
Зачарованы призрачным светом
Бесконечных волнистых снегов.
Это спящей в сугробах метели
Снится в сумерки сон про страну,
Где торжественно слушают ели
Заповедных лесов тишину.
Тишина неподвижно сковала
Облака и застывший закат.
И плетенья жемчужных кораллов
Как резьба, на закате сквозят.
Позаполночь щетинится иней
И по насту хрустит от шагов,
И на тверди, огромной и синей,
Жемчуговая зыбь облаков.
Ориона огни вереницей
Высоко поднялись на дозор,
И осколками радуг дробится
Над лесами звезда, как костер.
Содрогаясь, сползает к закату
Не звезда, а трепещущий круг:
В паутине лучей синеватых
Беспокойный алмазный паук.
До костей холодит спозаранку
Перед утром колючий мороз.
Но горит самоцветной огранкой
Семицветный сверкающий Пес!
Как пахнут чайные розы
На корсаже твоем, увядая…