Совершили отверзанье уст,
Ка, двойник, в тысячелетья знойные
Мой иссохший труп обережёт.
Бродят в лужах ибисы спокойные,
Солнце камень мой надгробный жжёт.
У Макса Клингера (начало века, Лейпциг)
Рисунок есть: из узкой, каменистой
Расселины средь скал, – и нет другой дороги,
– Навстречу вам выходит тигр, и дико
Горят его глаза на полосатом лике,
Змеится пасть улыбкою кошачьей:
С прищуром жадных косоватых глаз.
Пушисты лапы, но вонзают когти в камень,
Но мышцы точно сталь под пестрой шкурой.
Он здесь хозяин этих гиблых мест,
И он вас ждет: расселина ведет вас прямо,
И некуда уйти от зверя на пороге.
А знаете название рисунка?
«Die Zukunft» – «Будущее» – Клингер надписал.
Мы скоро с километров перейдем
На световые годы и фотоны,
И жизнь пойдет под огненным дождем
На мегасмерти и на мегатонны.
Так, мерою вещей ты назови
Число любое, даже хоть с дробями…
Но как же быть с волнением в крови
И с этими ненужными стихами?
Эритроцитами считают кровь
И алгеброй гармонию поверят.
И так во всех вещах. И лишь любовь
Отчаяньем и ненавистью мерят.
Сапфир лазурный – камень веры чистой,
Печальный жемчуг – светлая слеза.
Спокойной дружбы символ – аметисты,
Невинности небесной — бирюза.
Как гений, брызжет яркими огнями
Прозрачный и всецветный бриллиант,
И повторяет мягкими тенями
Его опал, как младший брат – талант.
И радость – золотистый смех топазов,
И рдяно-пламенный рубин – любовь…
— В моем ларце – лишь черные алмазы
С карбункулами, красными, как кровь.
Из-за облачной зыби – луна.
Под луной – за волною волна.
Океан – по-ночному велик.
Отраженный, качается лик.
Океан – как под сеткой металл:
Лунный свет неводов наметал.
Вот и тащит к себе он прилив,
Лунно-белым волну намелив.
Но она ускользает, вода,
И ее не поймать в невода.
И опять одинока луна,
И обманом туманит волна.
Я хочу тебя объяснить
Самому себе и тебе:
Мы с тобой – как двойная нить
В неудавшейся ткани – судьбе.
Переплел неумелый ткач
Сумрак ночи и золото дня.
О, моя дорогая, не плачь:
Он тебя оторвал от меня!
Но еще не брошен челнок
И еще свивается нить:
Это всё – неумелый рок.
Мой бросок – его изменить.
И когда-то выйдет узор:
Сумрак ночи и золото дня.
Будет твой удивленный взор, –
И тогда ты узнаешь меня!
Так много женщин жгло его огнем
И так оно приучено к ударам,
Что закаленным, кованным куском
Мне холодит в груди оно недаром.
И я теперь спокоен: мне не жаль
Того, что прежде было так желанно.
И твой удар, бессмысленно-нежданный,
Нашел не сердце, а на страже сталь.
Он высокий и лунный,
И с глазами как сталь.
Он куда-то засунут –
То ли в глубь, то ли в даль.
Но всплывает из глуби,
Но приходит, как сон.
Это значит, что любит
Одержимую он.
И с нее он не сводит
Лунно-пристальных глаз,
Истончится и входит
В еле слышный приказ:
«Дай войти в твои глуби
Мне дымком-синевой!
Так ведь только и любит
Сам, как дым, домовой!»
У болота сбываются небыли,
Из-под жабника вылезут нежити…
А вода – то ль трясина, то небо ли:
Облака отраженные нежатся.
Вот теперь это место прижучилось,
Разопрело на солнце и парится.
А ведь нежить – она-то живучая,
А ведь память о старом не старится!
По ночам побережье зыбучее
Шевелило прогнившею кучею,
Исходило истошными кликами:
Там ходили с зелеными ликами.
А туман обволакивал ватою
Неприкаянных, тонущих с воплями,
И светили огни синеватые
Из воды проступавшим утопленным.
По пустым чердакам,
По углам нежилым
Гонит он паукам
Их мушиный калым.
А потом разойдется, взметнется и пляшет,
И мучными мешками по сумеркам машет.
Так от пыли тогда хоть чихай, не чихай:
Самый страшный из всех – господин Размахай.
А какой из себя?
И не пробуй смотреть:
Над душою скребя,
Будет в четверть и треть
Он в тебя заползать, мельтешить и мотать,
Как белесый заспинный, украдчивый тать.
Так, как будто пустяк: всё чихун да смешки,
Ан, глядишь, ты и сам – как мучные мешки.
Как из царских врат
Бил янтарными переливами
Золотой закат
Над озерами, над дремливыми.
Это ангел сам
Ектенью читал светозначную
Смоляным лесам,
Медведям в лесах, – и доканчивал.
И он плыл, не ходил,
И лиловыми аллилуями
Облака клубил
Перед жаркими златоструями.
Из пепельно-вареного песка
Струятся с шипом клубы серных дымов.
Геенна огненная здесь близка:
Здесь место падших серых серафимов.
Толпится мелкий и унылый лес
Вокруг насторожившейся поляны,
И дымка теплых призрачных завес
Качается над водоемом пьяно.
А кипяток с каменьем заодно
Края ноздристо вылепил, как соты.
Подобьем жизни выстилают дно
Ослизшие кремневые кислоты.
Но вот, с шипеньем, брызгая слюною,
Длинноволосый водяной старик
Вздымается из водоема вмиг –
И оседает пенною копною.
У красных каменных истуканов
Нет ни глаз, ни лиц.
Вот сейчас повернутся, привстанут
И потом обрушатся ниц.
Это скалы кровавого камня,
Красней, чем каленый кирпич,
Точно стены застывшего пламени,
Нависли тебя настичь.
В переходах узких ущелий
Ты будешь блуждать, пока
В каком-то диком веселье
Не двинется чья-то рука.
И тогда по кровавым склонам,
Догоняя тебя во рвах,
Покатится шаром каленым
Какой-то скалы голова.
Белые волосы белая дева
Разостлала по склону горы.
Волосы тают – из горного чрева
Горячо выходят пары.
Белая женщина с Мауна Кеа
Иногда меняет жильё:
В огненном озере Килауэа
Ты заметишь однажды её.
Трудно пролезть сквозь кустарник охио,
Пламенеют щетки-цветы…
Ты не ходи тут – дороги плохие,