Сжала осень костлявой рукою
На деревьях сухие листы,
Пожелтевшие смяла листы,
Был октябрь. Гробовой пеленою
Лег ненастный покров темноты.
Ночь нависла, как каменный свод,
В мой угарный, беспамятный год.
Это было в озерных туманах,
Средь болотистой местности Вир,
Где под сенью дерев-великанов
Бродят призраки в пустоши Вир.
Там, среди кипарисов-титанов,
Я скитался с Психеей – сестрой,
Я бродил со своею душой.
В эти дни мое сердце вулканом,
Огнедышащей лавы рекой,
Опьяняясь забвенья дурманом,
Клокотало в груди у меня,
Как клокочут потоки огня,
Погружаясь во льды океана –
– Там, где льются по склонам вулкана
В царстве полюса струи огня.
Говорили мы скупо и мало:
Наша память как в дымке была.
Затуманена память была.
Наша память предательски лгала:
Октября не заметили мы,
Мы ночной не заметили тьмы,
Мы забыли про озеро Обер
(Хоть и был нам знаком этот мир),
Мы не видели озера Обер
И пристанища призраков – Вир.
И когда уже ночь побледнела,
И на звездных часах был рассвет,
И по звездам был близок рассвет,
Перед нами, туманный и белый,
Заструился таинственный свет.
И взошел полумесяц двурогий
Между звезд на ночной небосклон,
Полумесяц Астарты двурогий,
Бриллиантами звезд окружен.
И сказал я: «Теплее Дианы
Между звезд этот символ любви,
Лучезарной богини любви, –
То Астарта из дальних туманов
Увидала томленья мои
И явилась лучистым виденьем,
Чрез созвездие злобного Льва,
Мне поведать надежды слова,
Показать мне дорогу к забвенью, –
И, пройдя через логово Льва,
Говорит лучезарным свеченьем
Мне любви и надежды слова».
Но, поднявши свой палец, Психея
«О, не верь ей, – сказала: – не верь!
О, спеши! О, бежим же скорее!
Мы должны!.. О, не медли теперь!»
И в испуге бессильные крылья
У нее опустились к земле,
Трепетали в напрасном усилье
И по праху влачились во мгле.
Я ответил душе: «О, напрасно
Ты внушаешь себе этот страх:
Посмотри, как в кристальных лучах
Нам надежды пророческой ясно
Засияла звезда в облаках.
Нас ведет Красота в небесах.
Можно смело поверить сиянью –
Вслед за ним мы направим наш путь:
Можно смело поверить сиянью –
Нас не может оно обмануть!»
Так души своей страх я развеял,
Обманул свой пророческий страх,
Так сестры успокоил я страх.
Я старался ободрить Психею
Поцелуем на бледных устах.
Так прошли до конца мы аллею
И могила закрыла нам путь,
К склепу с надписью вывел нас путь.
И сказал я сестре: «Не умею
Сам во тьму этих слов заглянуть…»
И, как эхо схороненных дум,
Точно эхо могильного шум,
Был ответ: «Улалум, Улалум –
Здесь могила твоей Улалум…»
И от ужаса сердце упало:
Сердце сжалось, как эти листы.
— Точно осень сухие листы,
Боль внезапная сердце мне сжала.
И вскричал я: «Напрасен обман,
Опьяненья напрасен дурман:
Я припомнил осенний туман…
Я припомнил, как нес ее тело
Год назад, в эту ночь, – ровно год,
И ее неподвижное тело
Опустил под заброшенный свод.
О, я знаю теперь: мы в туманах…
О, я понял теперь: это Вир!
Это демон завлек нас в туманы,
В обитаемый мертвыми Вир».
Когда минуешь западную часть
Приличной Балтиморской в Балтиморе,
Смотри под ноги, чтобы не упасть,
И не читай писаний на заборе.
Убогие и грязные таверны,
Неловкой стройки старые дома,
И между ними ведра всякой скверны,
И грязных ребятишек кутерьма.
Не к месту церковь в этом запустенье.
Не ходят тут: с заржавленным ключом
Замок решетки, и во мху ступени.
Закопченным фабричным кирпичом
Стоит Вестминстерская сонно
За серою кладбищенской стеной –
Обломок прошлого, перенесенный
Сюда с ненужной стариной.
В сыром углу, в тени, совсем у входа,
В кустах направо – серо-белый куб.
На кубе – пирамида. Видно: годы
На мраморе точили долго зуб.
Зеленые подтеки с медальона
Сбегают в порыжелую траву.
Себе на память пестрый листик клена,
Прощаясь с этим местом, я сорву.
А за оградой нарваны газеты,
Из кабака наяривает джаз,
И черные Родольфо и Мюзетты
Следят за мной с недобрым блеском глаз.
Но вот ночами осенью бездомно
Шатается здесь ветер по углам,
И некому ходить к ограде темной
На свет луны с неоном пополам.
Лучи неона, листья вороша,
Играют переливами пожара,
И реет в них чужая всем душа
Не страшного – забытого – Эдгара.
Вечер был самым обычным:
Длинные тени измаяв,
Низкое солнце улыбчиво
Щурило веки у мая.
Грела огнем изумрудным
Озимь за пыльной дорогой.
Что же упорно и нудно
В сердце топталась тревога?
С запада быстро по озими
Двигалось белой грядою,
Дыбилось космами козьими
Что-то, что было бедою.
Землю с зеленою весенью,
Камни, селенья и воды
Крыло взъяренною плесенью,
Пухлой и белобородой.
Схваченный серыми космами
Видел за краем в тенетах:
Красные угли разбросаны.
– Это глаза их без счета.
Это я видел давно:
Влажной июльскою ночию
Знаменье было воочию
Тем, кому видеть дано.
Ливень ночной прошумел.
Влагой овсы напитались,
Ржи распрямиться пытались
В саване, белом, как мел.
А на небесном краю
Красный и грозный, как клятва,
Серп возносился для жатвы –
Выжать всю землю мою.
Долгие годы прошли.
Вот он, незримый, но знаемый,
Вот он, – когда-то как знаменье,
– Серп над полями Земли!
Небо было белесое
От ночного бледного гнева
И глухо гремело колесами
По тучам булыжным в огне:
Облака изнутри раскалялись,
Как тугая лава вулкана,
И внезапно стеклом раскалывалась
Огромная черная рана:
– Из чрева, злобою полного,
Из красно-каленой тучи
Вырывались черные молнии,
Извиваясь змеею текучей.
Да, Боже! Воскресни , суди земли,
Зане исполнилась хулы и скверны.
Из глубины воззвах к Тебе – внемли
Усердному моленью верных:
Да лики въяве узрим мы в нощи
Твоих многоочитых серафимов,
Да выйдет солнце пламенем свещи
В клубах земных последних дымов!
Я в ресторане ждал,
Пока мне подадут.
Был ресторанный зал,
Был вязкий запах блюд.
Но я был, как во сне,
Без воли и без сил.
Я слушал, как во мне
Секунды рок гасил.
Но ярче и ясней
Я видел всё кругом,
Как будто бы тесней
Стал мир в мозгу моем.
И мучили мой мозг
И свет от ламп, и джаз,
И стен зеркальный лоск…
Я ждал: пойму сейчас,
Что лампы свет прольют
На то, что всё обман:
И клейкий запах блюд,
И дымный ресторан.
Если закроешь глаза,
То начнет темнота шевелиться:
Точно корнями лоза
Прорастает, и гроздьями лица,
Пятна, клубки и огни
На ветвях заплетенных приносит.
Только тускнеют они:
Чьи-то руки незримо их косят.
Тускло-зеленая мгла,