Чрез сон, – чрез смерть, – чрез жизней времена.
Эти комнаты были парадными –
Точно мебельный магазин –
Нежилые – слишком нарядные,
А отделка – дуб-лимузин,
До кофейного цвета мореный,
И повсюду тот же узор:
Терракота и темно-зеленый,
И таких же цветов ковер.
Но с глазами совсем свиноватыми,
И во весь пузатый объем,
Носороги вошли с виноватыми
Лицемордами в этот дом.
Застыдились вдруг носороги
Своего присутствия там
И метнулись вон, без дороги,
И по стульям, и по столам.
Этой комнаты жильцы боялись
И хранился в ней ненужный хлам,
А случайный новый постоялец
Извинялся: «Не ходите там:
Кто увидит серого лакея,
Беспременно вскоростях помрёт!..»
Как сейчас вот, вижу вдалеке я
Коридор с дверьми и поворот.
В тупике, за этой самой дверью
Будет пыльный сероватый свет,
Паутины бархатные перья
И пришельцу праздному ответ:
«Не тревожь нас, в сумерках навеки…»
Но вот это тянет, как магнит:
Мутный ужас бродит в человеке,
И зовёт, и манит, и велит.
Я вхожу в ту комнату послушно:
Пыль, шкафы, густая тишина.
От засохшей плесени здесь душно
И, как тусклый лёд, стекло окна.
И свистящим вздохом, еле слышно,
Стариковский шёпот позади:
«Так-то, брат Усышкин,
Так вот и ходи…»
Он открылся, огромный и пыльный,
Позабытый чердак предо мной.
Полусвет – но какой-то мыльный:
Светло-серый, тусклый дневной.
Свет из круглых и низких окон –
Только в небо: вниз не взглянуть.
За каймой паутинных волокон
На стекле столетняя муть.
А на камне (зачем он тут брошен?)
Голый мальчик один сидит.
Он слепой. И рот перекошен.
Он оставлен, брошен. Забыт.
И вот, телом тщедушным тужась,
Он кричит однотонно и громко,
Как машина, голосом ломким, –
Только: «Южас, южас…» и «Южас!»
На нем работала женщина –
Так, – под сорок, и больше молчала.
Этот лифт был старый и в трещинах,
Кое-где торчала мочала,
Мы поехали вниз, до подвала.
А в подвале ходили жители,
Повторяя одно и то же:
«Не пытайтесь до горней обители,
Мы для тех этажей негожи!»
А в углах возникали рожи:
Сперва – ничего за потемками,
А потом пузыри и пятна
Там сцеплялись углами ломкими
И глядели лицом неприятным.
Истязали жильцов, вероятно.
Мы скорее от них: «Поднимите нас!
– Поскорее на первый этаж!»
Нас тревожит эта медлительность.
Лифт дополз: наконец, это наш!
Он привычный, совсем не мираж!
«Ну, а дальше? Ведь есть сообщение?
Поднимите, пожалуйста,выше!»
Лифт уходит наверх, в расщелину,
Он идет всё тише и тише –
Мы теперь, наверно, под крышей.
Но кабина сквозь щели затоплена
Совершенно невиданным светом.
Мы сейчас же к лифтерше с воплями:
«Мы хотим выходить на этом –
Тут тепло и светло, как летом!»
Но она: «Остановка не тут еще!»
И потом поясняет мрачно:
«Там сияет Свет Испытующий,
Там все для всего прозрачны.
Оно не для всех удачно…»
И вот чердак дико-каменный,
И ночное небо над нами.
И огромно, и пусто. И знаменем
Расстилается бледное пламя
Запредельного света — над нами.
Эксперименты с зеркалом – вы сели
Перед стеклянной глубиной
И в двойника вперили взгляд: отселе
Для вас начнется мир иной.
Иной – он мир обратный: лево – справа…
Зеленоватый холодок
Сочится в мозг мой тонкою отравой
И застилает потолок.
И виден только в глубях отраженный,
Немой внимательный двойник.
Он слишком хищно, слишком напряженно
С той стороны к стеклу приник.
И вдруг встает, уходит деловито
Куда-то вбок и в глубину.
И мне он улыбнется ядовито:
«Иди за мной!..» И я тону.
Это я – и не я:
Эспаньолка моя! –
Нет се – как яйцо,
За стеклом вылезает босое лицо!
Это что ж? Колдовство?
Отраженье кого?
Ведь за мной – никого!
Это все-таки я – но надет
Бестолковый берет,
Серый в клетку, – со лба поперек –
Так не носят теперь – козырек –
А светильник – как матовый шар,
На веревкевисит … Но туман или пар
Всё в стекле заволок.
Вот опять потолок,
И свеча, и колет,
И мой красный берет!
Чтоб не быть от моих отражений в накладе:
Ух, не любят таких там, в Святой Эрмандаде!
— Перекрутят, как жгут,
А потоми сожгут!
Разбивать зеркала не к добру.
Лучше вот поутру
Заверну я проклятую вещь в покрывало
И снесу в потайную каморку подвала:
Там в сто лет не найти
К ней, проклятой, пути!
В моих экспериментах с зеркалами
Был странный случай: как-то я вошел
В свой кабинет под вечер за делами,
Чтоб не искать их утром, запер в стол,
И вот, смотрю – в стекле венецианском
Я в маскарадном виде отражен.
В костюме, как мне кажется, испанском.
Со шпагою – почти что из ножон.
Я был в спортивном клетчатом жакете, –
А там – шелка, и буффы. и перо, –
И всё же я – в ботфортах и в колете,
С бородкою, подстриженной остро.
Движенья наши повторялись те же:
Недоуменье и потом испуг.
Как долго длилось? Миги долго брезжат…
Всё помутнело и исчезло вдруг.
Но перед тем бездонной вереницей
В зеркальной глуби были огоньки,
И отражали бесконечно лица
Испуганные двойники.
В зеленой глуби, без движенья,
В прозрачных потайных углах,
Живут бездонно отраженья
В двух параллельных зеркалах.
Они таятся там веками,
Пока не вызовешь их ты,
И, как огней болотных пламя,
Они всплывут из темноты.
И ты поймешь тогда, что время –
Лишь отраженье двух зеркал,
Где два Ничто играют теми,
Кто попадает в их оскал.
Там я был совсем посторонним
И даже как будто прозрачным:
Вот, допустим, кто-нибудь тронет
И, как в воздух – совсем не значит…
Эти люди зря суетились,
Совершая то, что не нужно: