Об отчей руке над тобой.
Молчат. Но на дымном рассвете
Над озером зыблется пар.
И вдруг ты расслышишь –ответил
Тебе из глубин Светлояр.
Соленый вкус у слез и крови.
Присевши у чужих ступеней.
Вы горестно подъяли брови,
Как бы в застывшем изумленьи.
Но радуйтесь! На искупленье
Остались считанные годы.
Уже вот ангелы народов
Ведут молву про истребление.
– А если соль не осолится,
Бросают вон, в огонь и воду…
Слезам и крови надо литься:
То соль земли. Завет свободы.
Усталый человек присел
На круглом одноногом стуле
И что-то ест. И синь, и бел
Бездушный, ровный свет. В кастрюле
Уныло булькает еда
Для всех таких, как он, усталых.
Он съест, заплатит и тогда
Уйдет и станет небывалым.
Он, может быть, пойдет домой,
А может быть, пойдет зарежет
С такой же самой пустотой
В глазах прокуренных, несвежих.
Пойдем за ним. Умножась, он
Течет по улице, безликий.
Мигает огненный неон.
Бросая радостные блики.
И ты прочтешь звериный страх
В пустых зрачках чужого мира.
При корне древа в теплый прах
Уже положена секира.
Было место болотное пусто;
Понастроили тесно и густо,
Позабыли за блеском витрин
Про холодные корни травин.
Высоки освещенные окна,
А трава-то пускает волокна,
Под железом мостов шелестит,
Серо-сизые бритвы растит.
Точно шкура остистая зверя,
Ни годов, ни столетий не меря,
Облегла, притаилась и ждет:
Знает, время когда-то придет.
А трава-то, она ведь травища.
А жилье-то людское ей – в пищу.
Из каких еще надо вам уст:
Се, оставится дом сей вам пуст?
В Тригорском ветреник великий
Писал стихи – ронял страницы,
Не мудрствуя лукаво, – а теперь
Мы рады, если по складам
Читаем тайну этой легкой мысли.
Я в Лувре был. Гиганты Возрожденья
Михайло Ангел и львокрепкий бородач из Винчи
Творили красками и углем чудо:
На плоском углубляли мир,
Лепили тело в воздухе пространном.
Но было пусто и прекрасно в этом мире.
А паренек кудрявый, остроглазый
Загнул такой звериной, человечьей мукой
Вспотевшим бурлакам больные шеи.
А воздух – воздух был ему не нужен.
А как забыть Смирнова: на эстраду
Димитрий Алексеич выходил.
Совсем не романтичный, располневший.
Приятно улыбался, щурил по-котевьи глазки
И серебром чеканным рассыпался.
Но только в серебре фиоритуры
Взаправду Фауст бесталанный умирал
И за твое хватался сердце, умирая.
И много их, простых и немудрящих,
Поющих и глаголющих, взывая,
Имели и имеют Божий дар:
Единым словом всколыхнуть глубины
И человека в человеке разбудить.
Увы, не могут этого вершить
Ни острый галльский смысл.
Ни сумрачный германский гений.
И понял я:
Как в раковине на прибрежьи
Гудит глубинным шумом океан,
Так в них, простых и глиняных сосудах,
Звучит душа великого народа,
Которого взыскал Господь
И мукой, и прозреньем искупленья.
Вот и было видение в тонце сне
К истощению времени, грешному, мне.
Я был как бы сугубый, двойной естеством:
Каждодневный один, и другой – невесом.
Но, как эхо, из дальних скитов и могил
Он настойчиво верой отцов говорил.
Над землею болотной кромешная тьма
Налегла, укрепляясь собою сама.
Но еще и еще, точно пламя свечи,
Там и сям возгорались сиянья в ночи.
И, приблизясь, узрел я, что мерзость и тля,
Под ногами святых простиралась земля.
Смрады тленья она источала и хлад,
И гнездился в ней жабень и всяческий гад.
Но святые светились, не видя меня,
Точно воск, зажелтев от лица огня.
Точно воинством ратным из зерен взошли
И стояли на страже гиблой земли.
И в виденьи открылось, что молится рать,
Чтобы этой земле – просиять.
С холодных стран, с Карелии, от Колы,
В промерзших елях голосит норд-ост.
Темно. Под звездным Северным Престолом
По небу перекинут Млечный Мост.
И я в себя вбираю жуть просторов.
И путь в снегах, и древний запах хвой.
От Чуди белой до земли поморов
Ты слышишь ли ночной гудящий вой?
И стынут пальцы в теплых рукавицах,
И холодом проходит по спине.
И пращуров обветренные лица
Со мной идут – невидимо – во мне.
Когда в мятель предсмертная усталость
Клонила пращуров моих ко сну,
Медведица большая, им казалось,
Над лесом воем будит тишину.
Не заходя, алмазной колесницей
Семь звезд плывут, – как северным гербом.
Века здесь шли кровавой вереницей.
А кровь роднит. Не забывай о том.
Малые черные люди
Жили в пещерах. Сильней
Кожу их, чуяли, студит
Ветер с Полночных Огней.
Прямо в закатное море
С шумом бежала река.
Люди со страхом и горем
Видели: издалека,
Чаще и чаще разливы,
Дико стремила вода,
Переливаясь бурливо,
Глыбы зеленого льда.
Малые черные люди
Помнят их первый приход:
Скрежет, как острою грудью
Челн продирался сквозь лед.
Враг ли неведомый, друг ли?
Вышли из дымных пещер…
Запад горел, точно угли.
Север, как камень, был сер.
Были обветрены лица
Белых высоких людей
В шкурах полярной лисицы,
Зверя Холодных Полей.
Молча смотрели на дали
Зеленоватые вод.
В страшных глазах увидали
Черные северный лед.
Лижет базальты волна:
Скудная, жесткая пища.
Мокнет годами гнилого челна
Черное, хрупкое днище.
Так, как при викингах. Тут
Нечего ждать перемены:
Хмурые сосны по скалам растут,
Светится в сумерках пена.
Только холодная сталь
Серых равнин океана.
Только клубится ненастная даль,
Родина зябких туманов.
Изредка гонят их прочь
Жгучие струи норд-оста:
Пламенем бледным вздымается в ночь
Смерть с Ледяного Погоста.
Все было просто: сосны и брусника