С фарфором пыльным ягоды сырой.
Покорно в серых паутинах никло
Еловой лапы жесткое ребро.
И надо всем – неторопливый шорох,
Всю жизнь потом нам слышный шепот хвой.
Смолистый, скользкий и сухой, как порох,
Ковер иголок под твоей ногой.
В закате солнце медленно сгорало.
Был вечер тих, по-северному прост, —
И в куполе вечернего опала
Всё те же семь привычных с детства звезд
По лесным низам захолодело,
По болотам задымилось белым,
От корней свежей запахло мхом
И в последнем солнце по овражным склоним
Папоротник вспыхнул пламенем зеленым
В буреломе хрупком, сером и сухом.
По траве, еще никем не мятой,
По опушкам с клевером и мятой
Догонял нас призрак голосов.
Мы не замечали ни грибной прохлады,
Ни привычной с детства бороной отрады,
Тишины заказной северных лесов
Мы бежали – гибель нас искала,
Торопилась, путь пересекала,
Реяла вечернею совой,
И за нами солнце низкое бежало,
По лесным верхушкам плыло и ныряло,
Продираясь в чащах красной головой.
Весь день звенят ленивыми альтами
В долинах свежих погремки коров.
Уютно пахнет молоком, хлевами,
Дымками буковых тяжелых дров.
Здесь в городках всё каменно и чисто,
И крепок их порядок вековой:
Неодобрительно на век неистовств
Здесь бюргеры качают головой.
Я, путник, проходил по их тропинкам.
Ел гостем хлеб их. Слышал их «Gruss Gott».
Подслушивал смущенное, с заминкой:
– «Чужой? Ну, что ж? Ведь скоро он уйдет…»
Я шел на юг. Всё круче были склоны.
И в первый раз я, северный изгой,
Увидел полный облик Скорпиона
И жало, вознесенное дугой.
В декабре Адриатика хмура:
Мутной зеленью ходит волна
И на берег, скалистый и бурый,
Лепит камни морские со дна.
Пальмам холодно. Как жестяные,
Порыжели концы опахал.
Всё под серое: камни стенные,
И оливы, и старый портал.
В этом гужом, забытом соборе
Он почиет в литом серебре.
Но когда в ненадежное море
Ветхий парус идет в декабре,
То Джованни, Джузеппе за молом
Шепчут все-таки несколько слов:
Бережет византийский Никола
Черномазых чужих рыбаков.
Пустыня, плоская, как блюдо,
И небо пыльной синевы.
Как шкура с падали верблюда,
Песок и пежины травы.
Здесь каждый день одно и то же:
Встает струящейся стеной
Слепит глаза и жжет по коже,
Как из печи, упорный зной.
И море не дает прохлады:
Напрасно в поисках за ней,
Как спины допотопных гадов,
В лиловой чешуе камней.
Здесь мысы врезались в сверканья
Сафирно-пламенной воды.
Нет жизни. Ветер на бархане
Метет случайные следы.
Корабль взбирается упруго,
Ныряет: кажется – киты
Под киль неспешно друг за другом
Кидают скользкие хребты.
Под затуманенной луною,
Доколе видит глаз, бугры
Лоснятся сизой пеленою
В однообразии игры:
Нырок дельфиний, снова выгиб —
И встанет стекловидный холм.
Бегут ожившие ковриги
Однообразных тусклых волн.
А там, на дымном небосклоне,
Огромен, бледен и разъят,
Большой Медведицы квадрат
На севере, как призрак, тонет.
Как толченый кирпич – эта красная глина,
И колются космы травы.
Как до кости, до камня промыты в долины
Пересохшие дикие рвы.
А взберешься и выйдешь: замаячат укропами
Дерева по пыльной степи.
Позабыта веками, позабыта потопами,
Ты, недвижная, сонная, спи!..
Мы по самым паучьим местам проходили,
Мы устали по зною кружить.
Побуревшие травы и солнце над пылью:
Вот земля, на которой – дожить.
По равнине уставленной деревьями тошными,
Я который уж день бреду.
И птицы не наши голосами истошными
Точно с радостью кличут беду.
В эвкалиптах бежит, исчезает, как сетка,
По опавшей листве незаметная тень.
Эвкалипты: как будто посохли их ветки.
Не шумят, а шуршат. Колыхнуться им лень.
Эвкалипты растут без конца по отрогам,
По безводным холмам: не нужна им вода.
Как от судорог ствол их свело. Как из рога
Древесина стволов, тяжела и тверда.
Этот серо-зеленый покров – эвкалипты
Это – шкуры змеиные слезшей коры.
И вот так без конца. И ты знаешь: погиб ты
Здесь в краю эвкалиптов и тусклой жары.
Мне припомнилось – узкою тропкою,
Меж ольхами, ложбиною топкою
Приходил я из леса домой.
Пальцы, жмите глаза. Вы картину обрамите,
Соберете обрывки измученной памяти:
Их не много осталось со мной.
Так, как будто вчера. Теплым клевером
И смолою, как солнечным севером,
Пахнет в памяти это вчера.
Я иду по меже и рукою по колосу
Провожу, точно глажу пушистые волосы.
Как белеет березы кора!
Заплелась плауном с паутиною,
Закустилась колючей малиною,
Заросла подорожным листом
Эта тропка сквозь сумрак ольшаника —
Через проблески памяти раненой —
В опустелый, заброшенный дом.
Над плоским, пересохшим континентом.
От моря и до моря темнота.
Журчат сверчки. Серебряною лентой,
Волокнами туманного жгута,
Течет недвижно Звездная Дорога.
Но беспокойно ожидает юг:
Там далеко во льдах дугой пологой
Воспламеняется полярный круг
И светит медным пламенем досюда,
Как дикого становища костер.
Журчат сверчки. В сухих бурьянах груды
Из ветренного камня. С древних пор.
Корабль Арго идет под парусами.
Его Канопус – кормовой фонарь,
И светит под чужими небесами
Он странникам, как аргонавтам встарь.
Но Скорпион, блестя спиной тугою,
Свивает кольчатую чешую.
И жало, вознесенное дугою,
Вонзается в тоску твою.
В древнее черное лоно,
Лоно судьбы роковой,
Звездный размах Ориона
Падает вниз головой
Берег родной и желанный,
Видишь, растаял в мечту.
Вот – Облака Магеллана
Вечно летят в пустоту.
«Путь твой грядущий – скитанье…»
Слушай, не всё ли равно,
Где и в каком океане
Судну тонуть суждено?..
ГОЛОСА
Вторая книга стихов
(Франкфурт-на-Майне, 1961)
И в бесконечном отдаленьи
Замрут печально голоса…
А. Блок
Уже все знали: не выжить,
Но еще по привычке спасались
Вштольнях глинисто-рыжих,
Глубоко под землей. Но анализ
Дал результат: «смертельно»,