Среди танцующих, в полупотёмках – свет включён только на сцене – проходит девушка, и моё сердце замирает:
Галя.
Бажовых Галя.
Один в один. Рост, волосы, походка, внешность.
И обернулась…
Галя. Галя.
Онемел я на какое-то время. Душой и телом.
А после:
– Кто это?
– Что-что? – наклоняя голову и приближая ко мне своё красное ухо, спрашивает Маузер. – Бормочешь что-то…
– Кто это?! – повторяю.
– Где?
– Да мимо сцены вон проходит…
– Не знаю, – говорит Маузер. – В гости, наверное, приехала к кому-то. Что, друг ты мой, желаешь познакомиться?
– Не против.
«Галя, Галина… Подруга юности и детства… Как не хватает мне тебя».
– Ближе хотя бы разглядеть…
– Так знамя в руки и вперёд! Вроде и я определился.
Только направились мы к «своим» девушкам-избранницам, но тут как будто из ничего и ниоткуда возник перед нами Паша Сотников, наш одноклассник, один из «БИС», ансамбля школьного.
«О!» – говорит.
И мы: «Ого!»
О том о сём. Чуть погодя:
– Так что, в гримёрку?
Мы не против.
Не «пустой» Паша. С бутылкой «хоть и не крепкого, но креплёного». Ещё не начал, мол. Как чувствовал, говорит, что вас встречу. То всё какие-то чужие, дескать, незнакомые.
– Незнакомые… В другом опасность, – говорит Маузер, улыбаясь, как Чеширский, но не Кот, а котяра, что не к лицу ему и для него не характерно. – В основном – опасность, малолетки.
– Если ты про девушек, – говорит Паша, – все они теперь скороспелые. Акселерация. Ты по развитию для них почти что ровня. Ещё и форы могут дать.
– Да?!
– Да. Отстал от жизни.
– Вот беда. И оглянуться некогда – работа…
– Не «семь-семь-семь», – говорю я, глядя на бутылку. – Странно.
– «Айгешат», – говорит Паша.
– Армянское, – говорит Маузер. – А чё тут странного-то?
– Ничего.
– Есть что-то странное… В тебе, Истома. Правда, Пашка? Какой-то странный он сегодня… Вдруг танцевать со мной удумал.
– Ты ничего не путаешь?
– Я?!
– Ты!
– Да вроде нет, – говорит Пашка. – Истома как Истома… Немного выпили – заметно.
– Чё, и по мне?!
– И по тебе.
– Не может быть… Это – иллюзия, – говорит Маузер. – Искажение пространства.
– И времени, – говорю.
Быстро управились. За разговором.
Паша куда-то удалился. Туда, где кто-то его ждёт. Кто – не сознался. Да мы и не пытали его сильно, так, для приличия, спросили. Я, взяв за грудки и глядя в ускользающие в сторону от моего прямого взгляда глаза, пристал к Маузеру:
– Маузер, – говорю.
– Ну, Маузер, – говорит.
– Витька, – говорю.
– Ну, Витька, – отвечает.
– В глаза смотри.
– Смотрю.
– Не смотришь.
– А сейчас?
– Веки-то подними!
– Поднял. И чё?
– Отвези, – говорю.
– Нет, – говорит Маузер. – Не за чем и не на чем.
– А твой «Урал»?.. Ты покупал же.
– «Урал» продали.
– А мой «иж», – говорю, – Колян сломал. Коробка полетела… И что мне делать?
– Пойдём, – говорит Маузер, – ко мне в баню.
– Ты что, с ума сошёл?!
– Да нет, не париться. Не бойся. Выстыла…
– Я не боюсь, а не люблю. Запомни.
– Да, ты не любишь, как и Рыжий… Мы посидим там, чтобы маме в доме не мешать, и выпьем спирту… Медицинский… Запомни! Память у меня плохая.
– Да хоть технический… Так я тогда пешком пойду.
– Друг, не безумствуй, – говорит Маузер. – И отпусти меня, не дёргай. Глаза просверлишь…
– Нет, я пойду.
– И я с тобой.
– А ты-то мне зачем там нужен?
– На всякий случай… А вдруг медведь… этот, Андрюхин. Где-то же бродит. А в темноту выходит на дорогу…
– И ты ему ногтями, как Наташка Андрюхе, морду расцарапаешь?
– Я укушу его… За лапу.
– Он тебя за ухо…
– Ну, пусть.
– А я мальчишек попрошу… бензин зря жгут, катаются кругами. Им прошвырнуться, что мне плюнуть…
– Нет, – говорит, – Маузер. – Пойдём к Андрюхе. Согласится. Он безотказный, когда пьяный.
– А если спит?
– А мы разбудим.
– Разбудим… Выстрелом из пушки?.. Кстати, ты, Маузер, зачем в Черкассы рвёшься?
– Я разве рвусь?.. И чё я там забыл?
– И я об этом.
– Есть с чем, и тут бы посидели. Спирт медицинский, огурцы… икры навалом. Даже баклажанной.
– Ты вот сегодня точно странный.
– Странный я, странный, я – нормальный, я по ночам по барышням – чужим, заметь! – в такую даль не шастаю… Днём бы ещё!.. По-человечески.
– Ты за меня не беспокойся.
– Да и один…
– Ты ерунды не городи! Она мне, Таня, не чужая.
– Была когда-то, – говорит Маузер.
– Что значит «была»? – говорю. – Была, есть и будет.
– Ну, хорошо, была и будет… Пойдём к Андрюхе.
– Мы идём.
– Идём? А я и не заметил.
– И прилетели почему-то вместе…
– Случайно встретились.
– Случайно разошлись.
Идём. Под ручку. Уже как будто лучше получается, шатает меньше, наловчились.
Телёнок среди улицы. Другой или тот же, не стали разбираться. Сказали ему:
– Засранец.
Он нам:
– Му-у.
Не струсил. Лоб безрогий в нашу сторону направил: мол, забодаю.
– Ты посмотри-ка!
– Да идём!
Подошли к дому Есауловых. Подкрались тихо, будто к вражескому стану. Помним, где раньше спал Андрюха, в какой комнате, по-ялански – избе. Забрались в палисад. Стоит Маузер возле куста смородины, жалуется: самые любимые штаны из-за меня, дескать, порвал, «выходные, почти джинсы». А я ему: вот уж нашёл, хирург, о чём жалеть, куплю, мол, новые тебе, никаких денег не пожалею, только не хнычь. К окну подступили, скребёмся оба, как замёрзшие на улице коты, в стекло, если подумать-то, напрасно: Андрюху и трезвого-то разбудить непросто. Открывается окно. И голос точно не Андрюхин:
– Кто тут?
Хоть и не сразу, но узнали: Людмила, младшая сестра Андрюхи.
– Мы, – шепчем мы.
– Кто «мы»? – тоже шёпотом спрашивает Людмила.
– Маузер и я, Олег Истомин.
– Ко мне, что ли? – смеётся. – Наконец-то.
– Нам позарез Андрюха нужен.
– А я, дурёха, размечталась… Давно не виделись, соскучились?.. После покоса с отцом выпил, добавил с вами, спит в подсобке. Ворота, выйду, вам открою.
– А ты тут как?
– Приехала на выходные.
– Какое счастье.
– А уж мне… Уснуть не дали при луне.
– Мы благодарные – отплатим, – шепчет Маузер. – В следующий раз сюда же, но к тебе уже залезем.
– Сюда не надо. Через дверь.
Выбрались мы из палисада. Направились к воротам.
– Совершеннолетняя, – бормочет Маузер.
– Ты о чём? – спрашиваю.
– Да так.
– О сокровенном.
А где был месяц?.. «При луне»… Мы – я и Маузер – её не видели. Только от нас она скрывалась где-то?..
Париж – Дакар.
Трансконтинентальный ралли-марафон.
Только глухой о нём не слышал. Мы, слава богу, не глухие. Во всяком случае – пока. И дай-то боже…
Но это очень далеко. И нас касается лишь косвенно – только по форме: из пункта А в пункт Б, конкретно. В пустыне где-то.
У нас:
Автопробег Ялань – Черкассы. Тоже континентальный. Но не «транс-», а «резко-». И одиночный. В тайге сибирской. Имеет к нам прямое отношение.
Наш экипаж: Андрюха, Маузер и я – как змеи на зиму в клубке, сплотились. В кабине тесной.
Едем. Глагол достойный, но неподходящий.
Слов вроде ворох в голове, и ворошу, просеиваю – нужного не выбрать.
Как будто смерть за нами гонится, а мы пытаемся удрать. Наоборот ли.
Но не до шуток. До мурашек.
Пусть будет:
Едем.
За рулём – Андрюха Есаулов, никто иной. «Общеизвестно: десять лет стажу, без аварий». Это не он, товарищ наш, сам про себя сказал, похвастался, а Маузер о нём, когда к машине только шли. Пусть и польстил, но это правда. Нам не доверил «порулить». Был бы, мол, «старенький зилок», тогда бы ладно, дал бы прокатиться, а тут «новёхонький КамАЗ». И ни в какую. Мы не обиделись: не очень, дескать, и хотели. Нам лишь бы ехать. «На посошок», «седельную», и – в добрый путь.
В «седле».
Я – возле дверцы пассажирской, больно в неё вминаюсь то и дело правым боком и ощущаю остро все её неровности. Маузер – между нами, как перегородка, – между водителем и мной. Туда-сюда его, как в проруби, болтает – опоры меньше у него, жёстко ничто его не подпирает. Андрюху и меня едва не задевает «габаритными огнями» – уши его и тут, в кабине, светятся, как огоньки, но нам привычно: и замечаем, но не шутим. Какие шутки?.. Андрюха руль из рук не выпускает, ему и ладно, а мы – я и Маузер, – стиснув зубы, чтобы не раскрошить их, не прикусить ими язык, не клацать, крепко-накрепко вцепились в поручни. Если б могли, и задницей бы за сиденье ухватились, чтобы не биться головой о верх кабины или, разбив стекло, не вылететь в окно. Как уж там Маузер, не знаю, а я читаю «Отче наш» чуть не на каждом повороте, на каждой горке: «Помилуй, Господи, спаси и сохрани» – умом и сердцем. И он, Маузер, вспомнил – так мне показалось, – как по-немецки будет русский Бог, бормочет что-то еле слышно: «Майн, майн…»
«Ага, – думаю. – Радистка Кэт… Вот и тебя, хирург, проняло, вот ты и выдал сам себя. А то спокойный, безмятежный».
Неудивительно, и выдашь. Не только мову близких предков вспомнишь, но и далёких – обезьян, а то и глубже – инфузорий, голосом глины завопишь.
Но поседеть-то точно можно. За поездку. Если доедем.
Андрюха не в счёт – он что выпивший, что нет, всегда «маленько заполошный, взбудораженный», – за Маузера сказать затрудняюсь, в чужую голову и душу не влезешь, но из меня хмельной восторг заметно вышибло и вытрясло: чётко осознаю, где я и с кем. А куда едем, это уж и вовсе. Особенно на спусках с крутолобых сопок отрезвляет. Скоро, наверное, и то, что мы обильно и легкомысленно «приняли» у Маузера на кухне, после беспечно в клубе с Пашей Сотниковым и «на ощупь» в тёмной подсобке у Андрюхи, потеряет всякий смысл. Оно и к лучшему, быть может. Не про друзей я. Про себя. Не им встречаться с бывшим счастьем…