А разве точно узнаешь, кто первым ворвался в город, кто первым форсировал реку или перешел границу? Это знают только в наградном отделе, да и то не всегда. По следам первых ступают вторые. И бывает, что этих вторых замечают больше тех, кто прошел по первопутку. А по следам вторых торопливо шагают третьи, идет весь полк, армия вся. Первые следы уже давно стерты, затоптаны и как будто затерялись, но по этим первым следам прошагала тысячами разношенных солдатских сапог сама Победа! Однако в госпитале о первых потолковать любят.
— А я, между прочим, видел человека, который первым от Одера прошел, — негромким баском произнес однажды кто-то у окна. — С самого первого плацдарма шел, откуда радио дойти не могло.
Спокойный глуховатый голос разом оборвал шум в палате. Все обернулись к окну, где в панцире из гипса лежал тяжелораненый.
Тяжелораненые, которые и говорят-то с трудом, всегда вызывают в госпиталях уважительное к себе отношение. Этим можно объяснить, что, мня говорил раненый тихо, все его услышали, примолкли.
— Мы с Харламовым зараз тоже среди немцев блукали, — тяжелораненый по-прежнему говорил глухо, словно и голос его доносился из-за гипса, — так что знаем, як сейчас разведчику по Германии шпацировать…
— А Харламов твой живой?
— Можно считать — наполовину. В соседней палате лежит.
Знакомый, очень знакомый голос, басовитый и с чуть заметным украинским акцентом. Где же я слышал этот голос? Взглянуть бы на раненого. Но койка у окна загорожена стоящим возле меня разведчиком с забинтованной рукой. Он и в палате ходит в широких маскировочных брюках барсовой расцветки. И взглядом туда не проникнешь, и слышу я плохо. Только в голосе что-то знакомое, близкое. И потом — Харламов. Где-то я слышал недавно эту фамилию.
И словно вспышка ракеты: Харламов, да ведь это фамилия пулеметчика Леши. А здесь, в углу, закованный в гипс, — пулеметчик Микола. Это же они помогли мне в тылу у немцев, прикрыли меня огнем.
— Микола! — ору я, поднявшись на локтях.
Молча расступаются легко раненные солдаты. Чуть приподнял голову Микола — больше не позволяет гипс. Как же я не увидел его раньше!
— Микола! Друг!.. — Я все еще пытаюсь приподняться.
И тогда Микола, наконец, увидел меня краем глаза, заволновался, поднял единственную свободную руку, лежавшую поверх одеяла:
— Майор!.. Прорвался, значит… Не зря, значит…
И Колотухин тоже. Он только лишь вошел в палату, но сразу понял, что произошло. Уж он-то не раз от меня слышал о бое в далеком овраге, о незнакомых бойцах, оставшихся в огне, жизни не пожалевших, чтобы хоть на день приблизить Победу.
В два шага пересек Василий палату, склонился над раненым, сжал его руку.
— Не зря, Микола! За дело, друг! Послушай!
И в тишине умолкшей палаты все услыхали далекую канонаду.
— Это, друг, и твой пулемет подходит к Берлину. За глотку фашиста берем! — наклонившись над лежащим бойцом, отчеканил майор.