Она закрыла глаза и заговорила монотонным голосом, а я забегала пальцами по клавиатуре, записывая и не вдумываясь в то, что печатаю. Волошина говорила, совершенно не сбиваясь, словно читала одной ей видимый текст, и это было удивительно – она не делала пауз, не подбирала слов, она просто выдавала фрагмент, ни разу не сбившись ни с ритма, ни с дыхания, ни со скорости.
– Вы успеваете? – спросила она только однажды и, когда я подтвердила, что все хорошо, продолжила диктовать.
Мы провели так около часа, строчки на экране возникали с бешеной скоростью, я даже не следила за счетчиком внизу экрана, чтобы не сбиться и не потерять ни слова. Когда же Аглая умолкла, я поняла, что набрала около двадцати страниц текста.
– Наташа, сделайте нам чаю, хорошо? – попросила Аглая, открыв глаза. – Очень хочется пить.
– Да, сейчас. – Я поднялась из-за стола, но замешкалась: – А вы какой-то особый чай пьете? Мне просто ничего не сказали…
– Где-то в шкафах должен быть черный со смородиной и мятой, заварите его, если у вас нет своих предпочтений. Все, что хотите к чаю, найдете в кухне, а мне просто чай в большой синей кружке со снежинкой.
Я спустилась в кухню и принялась искать заварку в навесных шкафах. Огромная банка обнаружилась почти сразу, я ее открыла и уловила аромат мяты и смородины. Кружка со снежинкой тоже нашлась в сушилке. Себе я взяла небольшую чашку из шкафа, поставила на поднос вазочку с печеньем и вдруг подумала – а как же она пьет чай? Должно же быть какое-то приспособление… Выдвинув ящик, обнаружила большой запас трубочек для коктейля, и все сразу стало понятно. Держать в руках кружку с чаем, разумеется, придется мне…
Неприятности начались примерно в шесть тридцать утра, когда Матвей обнаружил отсутствие пропуска, дававшего возможность попасть на территорию клиники. Обычная магнитная карта, без фотографии или надписей – просто белый кусок магнитной ленты, запаянный в пластиковый чехол, у всех сотрудников клиники такие. Мажаров перерыл все в сумке, в салоне машины и даже заглянул в багажник, но пропуск так и не нашелся.
– Ну, что мне делать теперь? – мрачно поинтересовался он у охранника, внимательно наблюдавшего за его метаниями.
Парень был какой-то незнакомый, видимо, работал недавно, а потому тоже не знал Матвея в лицо.
– Я не могу вас пропустить, извините. По инструкции не положено.
– Позвоните в ординаторскую, пусть доктор Васильков вам подтвердит, кто я, он сегодня дежурил.
Охранник смерил его недоверчивым взглядом, но трубку снял. Он назвал марку и номер машины, фамилию Матвея и даже коротко описал, как тот выглядит.
– Хорошо, тогда подойдите на КПП, пожалуйста, – сказал он в трубку и, когда оттуда полился недовольный голос дяди Славы, возмущавшегося необходимостью тащиться через всю территорию, невозмутимо повторил: – Подойдите на КПП, пожалуйста.
Матвей кинул взгляд на часы – время приближалось к семи, ему бы пора уже переодеться и пойти с обходом, а он торчит тут, как нашаливший школьник в кабинете директора. Охранник все с тем же невозмутимым видом восседал в своей дежурке, перелистывая какой-то журнал. Наконец на аллее показался дядя Слава, полы его белого халата развевались от быстрой ходьбы и напоминали крылья, только слегка опавшие.
– Это что еще за фокусы? – обрушился он на охранника. – Почему я после ночного дежурства должен бежать сломя голову на шлагбаум? Вы думаете, мне нечем заняться?
– Так положено, – ничуть не оробев от грозного тона, сказал парень. – Вы должны подтвердить личность человека, пытающегося въехать на территорию.
– Но он же вам назвал имя и фамилию? В списке есть такая? Так какого черта?
– В списке нет фотографии, а фамилию назвать может кто угодно.
– Тьфу! Режимный объект! Поднимайте шлагбаум, у доктора Мажарова сегодня операция, и к ней надо готовиться! – загремел дядя Слава.
– То есть вы подтверждаете, что данный гражданин – доктор Мажаров Матвей Иванович?
– О господи! – закатил глаза Васильков. – Подтверждаю, подтверждаю!
Шлагбаум взлетел вверх, и Матвей въехал наконец на территорию:
– Садись, дядя Слава, довезу.
– Пропуск новый оформите до конца дня, – посоветовал охранник.
Васильков сел в машину:
– Ты чего тут с утра чудишь?
– Веришь – сам не пойму, куда сунул пропуск, – пожаловался Матвей, поворачивая на дорожку, ведущую на стоянку для машин персонала. – Перерыл все – нет нигде.
– А выезжал вчера как?
Матвей чуть нахмурился, припоминая.
– Мы с Филиппом друг за другом выехали, я, кажется, свой пропуск не доставал. На шлагбауме был начальник охраны.
– Ладно, черт с ним, оформишь пропуск, это не проблема. К операции-то готов?
– Как пионер, – улыбнулся Матвей, паркуя машину. – Всю ночь швы снились.
– У клиентки температура вчера поднялась, невысокая, но ты все равно сам посмотри.
– Она немного истеричная, думаю, что это на нервной почве, вряд ли что-то серьезное.
Речь шла о тридцатилетней женщине, обратившейся по поводу ринопластики, и это был тот случай, когда даже у скептичного Матвея необходимость операции не вызывала никаких сомнений. На миловидном лице женщины по причудливой прихоти природы вырос такой нос, что не в каждой гримерной киностудии смогут повторить – огромный, загнутый крючком почти до верхней губы, и к тому же искривленный влево. Даже у Матвея не нашлось возражений по поводу желания клиентки как-то это изменить.
– Операционная заказана на десять тридцать, – сказал Васильков, выходя из машины. – Сегодня вроде больше ничего не запланировано.
– Это хорошо, – пробормотал Матвей, беря с заднего сиденья сумку. – У меня что-то административной работы накопилось, надо бы разобраться, а то потом вообще не соображу.
– Тяжко? – сочувственно спросил Васильков.
– Ну, сам же знаешь…
– Да уж знаю! Не поверишь – чуть не сплясал, когда узнал, что Драгун тебя вместо себя оставляет. Не люблю эту волокиту бумажную.
– А кто любит? Думаешь, я в восторге?
– Слушай, Матвей, пока мы одни… Ты мне скажи – с Аделиной у тебя серьезно?
Мажаров даже приостановился:
– Ты чего, дядя Слава?
– Ты не темни, Матвей, я же не слепой. Просто не хочу, чтобы она потом совсем сломалась. Не удивляйся, я немного в курсе ее отношений с Одинцовым. Ну, бывших отношений. Пашка редкий козел, конечно, и хорошо, что теперь он так далеко, что и не видно. А Аделина… Я ведь за ее матерью в свое время немного… как это… – чуть замялся Васильков, и Матвей весело присвистнул:
– Эге… да ты ходок, дядя Слава, вот не знал!
– Да какой там ходок, – отмахнулся Васильков. – Просто Майя… когда от нее муж ушел и она с двумя детьми осталась совершенно одна… ой, да что я вру-то? При чем тут дети? Меня к ней всегда тянуло, в одной больнице работали. Но, знаешь, ничего не произошло, она, кажется, даже не заметила моих ухаживаний. То ли любила своего Эдика вопреки всему, то ли просто замкнулась… И вот я боюсь, что Аделина такая же. Любила Одинцова, в рот ему смотрела, каждое слово ловила – а он ее предал. Тут одно время за ней главный хирург пытался приударить, но не вышло. Вот я и подумал… Она при тебе совсем другая становится, мягче как-то, что ли. Словом, если у тебя к ней несерьезно, то лучше… ну, ты понял.
Мажаров с нескрываемым удивлением смотрел на хирурга. Никогда в коллективе не обсуждались вопросы личной жизни – ни собственной, ни коллег, это было просто не принято, а уж шефиню трогать вообще никому в голову не приходило, и вдруг…
– Дядя Слава, я тебя очень уважаю. Но сюда не встревай, хорошо? Наши с Аделиной отношения протекают за пределами этой клиники, и обсуждать здесь нечего. А если волнуешься, что я ее обижу, то расслабься. Она так странно устроена, что я иногда думаю – а ведь мы даже не разговариваем, а читаем по ролям чей-то чужой диалог. А потом вдруг раз – и она другая совсем, ранимая, беззащитная. И у меня рука не поднимется ее обидеть, понимаешь, вот как раз потому, что я видел, как она бывает беспомощна.
Васильков внимательно посмотрел на него, снял очки, протер их краем халата и вздохнул:
– Ну, дай бог, – и пошел по направлению к корпусу.
Операция прошла хорошо, Матвей размывался, думая о том, что через несколько месяцев пациентка сможет улыбаться, разглядывая себя в зеркале, и жить ей станет немного легче. Она полюбит себя, перестанет страдать от комплексов и непременно что-то изменит и в себе, и в жизни. Осознание своей причастности к этому процессу всегда бодрило Мажарова даже после трудоемких и длительных операций, он ощущал свою нужность и потому совершенно не чувствовал усталости.
В ординаторской он сел за стол и включил компьютер, чтобы внести протокол операции в историю болезни. Васильков дремал, положив голову на сложенные руки, и Матвей негромко предложил:
– Дядя Слава, может, домой поедешь? Уже второй час, все равно работы нет.
– Нет-нет, – встрепенулся тот, выпрямляя спину. – Это я что-то от жары разомлел. Ты бы, кстати, заявку на ремонт кондиционера отправил, три дня уже не пашет, между прочим.
Матвей поднял глаза на установленный над дверью кондиционер и увидел закрытые «шторки».
– Надо же, я не заметил. Хорошо, что сказал, сейчас сделаем, – он быстро черкнул заметку в ежедневник.
В ординаторскую вошел Евгений Михайлович, на ходу обмахиваясь голубой пластиковой папкой:
– Ну и духота… у вас тоже кондиционер не работает?
– Что – и у вас проблемы? – поморщился Матвей.
– Да, сломался. Иду к вам, думал, что хоть тут освежусь. Кстати, Матвей Иванович, когда отпускаете больных в город, могли бы и меня предупреждать, чтобы я время рассчитывал.
– Я никого никуда не отпускал, – записывая в ежедневник заметку о проверке всех кондиционеров, отозвался Матвей. – У нас это не практикуется вообще-то.
– Странно. Почему тогда ко мне сегодня Куликова на беседу не пришла?
– Куликова? Вы что же, думаете, что я ее со свежими швами выпустил? Я ей даже корпус запретил покидать. Наверное, забыла о сеансе.