Пластика души — страница 18 из 39

– Думаю, что мы можем с этим справиться.

Мажаров ничего на это не ответил, перевернулся, придавив меня к кровати, и крепко поцеловал в губы.


Выражение «провести все выходные в постели», оказывается, вовсе не фигура речи. Мы так и поступили, провалявшись в моей кровати с самой пятницы – благо погода испортилась, резко похолодало, и пошел дождь, не прекращавшийся, кажется, ни на секунду. Мы заказывали еду в сервисе по доставке, и в понедельник моя домработница, похоже, сойдет с ума, обнаружив в кухне гору пластиковых контейнеров. Но это будет только в понедельник, а все выходные мы с Мажаровым не отлипали друг от друга, как влюбленные подростки, впервые оставшиеся одни в пустой квартире.

– Не знаю, что там у тебя в Испании случилось, но это определенно пошло на пользу, – выдохнул как-то Матвей, крепко прижимая меня к себе, а свободной рукой нашаривая выключатель бра на стене.

– Ты так думаешь?

– Я в этом абсолютно убежден. Если бы не твое раннее возвращение, неизвестно, сколько лет еще мне бы понадобилось, чтобы заполучить все вот это. – Он поцеловал меня и улыбнулся: – Мне кажется, я получил какой-то неожиданный подарок.

– Смотри не разочаруйся.

– Тебе непременно нужно все испортить?

Нет, я не хотела ничего портить, я и сама чувствовала себя обладательницей суперприза. Моя предыдущая неудача в отношениях с Одинцовым крепко внушила мне мысль о том, что ни один мало-мальски привлекательный мужчина не может заинтересоваться мной по-настоящему, разве только преследуя какую-то определенную цель. Одинцову нужна была не я, а мои мозги. Мажарову же, похоже, от меня нужно совсем другое, и я пока не могу понять, радует ли меня это или, наоборот, обескураживает и пугает. Но с ним было так хорошо, что я поклялась себе ни о чем больше не думать, а дать происходящему развернуться так, как будет. И если мне суждено провести с Матвеем только вот эти выходные – пусть, зато я не буду жалеть о том, что отказалась и не попробовала.

Вечером в воскресенье мне вдруг позвонил Сева Владыкин. Я с неохотой выбралась из-под одеяла, накинула халат и вышла в кухню:

– Да, Сева, привет.

– Деля, в чем дело? – даже не поздоровавшись, накинулся на меня муж подруги.

– В каком смысле?

– Почему Ксюша трубку не берет, что случилось?

– Понятия не имею.

– То есть? – немного растерялся Сева. – Но с ней все в порядке?

Я замолчала. Что я сейчас должна сказать? Что Оксанка от него ушла? Я не имею на это права. Странно, что эта трусливая мышь не удосужилась сама поставить супруга в известность, а просто не отвечает на звонки. Но я-то не собираюсь встревать в это, не могу сделать Севке больно, он такого не заслужил – во всяком случае, с моей стороны. И что делать? Владыкин ждал ответа, которого у меня не было.

– Да, в порядке, – выдавила я наконец.

– Тогда скажи ей, пусть позвонит мне.

– Хорошо, – проклиная в душе трусливую Оксанку, пообещала я и с облегчением услышала Севкино «ну, хорошего отдыха вам». – Черт тебя подери, – пробормотала я, нажимая кнопку отбоя. – Заварила кашу она, а стыдно, как обычно, мне. Просто фестиваль финского стыда.

– Что ты тут ворчишь в темноте? – на пороге кухни возник Матвей, обернутый простыней как греческой тогой. – Идем… – Он вынул из моей руки телефон, положил его на подоконник и потянул меня назад в спальню.

Среди ночи я вдруг проснулась от ужасного ощущения потери, и связано это было точно не с Матвеем, мирно спавшим рядом. У меня было чувство, что я потеряла Оксанку.

Наталья

Мне начало казаться, что я схожу с ума. Это неприятное ощущение стало преследовать меня примерно через год после появления в доме Аглаи Волошиной. Возможно, я просто слишком много времени проводила в замкнутом пространстве один на один с больным человеком, и это негативно отражалось на моей психике. Но даже месячный отпуск, проведенный на море, не вернул мне душевного равновесия. Я начала замечать за собой перепады настроения, стала плохо спать. Но хуже всего были звуки, которые я слышала по ночам. Возможно, огромный дом, в котором, кроме меня и Аглаи, никого не было, сам инициировал подобные вещи, но я могла поклясться, что каждую ночь слышу шаги. Умом понимая, что это просто невозможно, я все-таки сжималась в комок в своей кровати, совала голову под подушку, только чтобы заглушить ужасные звуки.

Однажды я спросила об этом у Аглаи – не слышит ли она чего-то странного по ночам. Волошина удивленно посмотрела на меня:

– Наташа, вам нужно больше отдыхать. Какие звуки, кому тут ходить? Если только я по ночам упражняюсь, – и рассмеялась, закрыв глаза. – Наверное, это было бы здорово – снова встать и начать ходить хотя бы по ночам, как привидение.

На этом разговор и закончился, а я утвердилась в мысли, что мне пора к психиатру.

Работа над книгами шла регулярно, иногда я не выпускала из рук ноутбук с утра до вечера – такие дни Аглая называла творческим запоем, а к вечеру еле могла говорить, настолько уставали ее голосовые связки, и назавтра с утра я заваривала ей липовый чай с медом. Иногда я позволяла себе выразить несогласие с развитием сюжета, и тогда Аглая терпеливо объясняла мне, почему нужно так и никак иначе. Например, почему в любовном романе непременно нужно сделать главную героиню с первых страниц предельно несчастной.

– Трагедия сделает книгу по-настоящему интересной. Слащавые истории лишь вызывают раздражение своей неправдоподобностью, надуманностью и фальшью. А трагедию придумать невозможно – ее необходимо ощутить, понять, распробовать. И только тогда это тронет душу читателя, – говорила Аглая, прикрыв глаза. – Понимаете, чужое счастье обычно вызывает только негатив и зависть, а вот драма – совсем наоборот. Приятно сознавать, что есть кто-то, кому, возможно, еще хуже, чем тебе.

– Думаете? – с сомнением произнесла я.

– А о чем тут думать? Вот возьмем вас, к примеру. Когда вы смотрите на меня, то какая мысль приходит в вашу голову в первую очередь? Явно не та, что я известная писательница, правда? Нет, вы думаете о том, что ни за что не поменялись бы со мной местами, и радуетесь, что, вопреки всему негативному, что наверняка есть в вашей жизни, вы все-таки здоровы и ни от кого не зависите. Верно?

Я смутилась. Было ощущение, что она влезла в мою голову и прочитала мои мысли, хотя что там, собственно, было читать? Ясно как день, что любой человек на моем месте думал бы именно об этом.

– Ну, и читательница так же, – продолжала Аглая, словно не заметив выражения моего лица. – Она видит героиню, которая страдает от отсутствия, скажем, мужчины – ну, условно – а у нее самой хоть и плохонький, но имеется. И вот она уже чуть лучше, чуть успешнее. И так во всем. А когда в конце книги на героиню вдруг обрушивается поток благ, то это как бы награда за страдания, вроде как заслуженно. Все любят сказки и хотят в них верить. Именно поэтому мало кому нравятся реалистичные финалы.

– Не знаю… – протянула я, вспомнив все книги, которые нравились лично мне. – Реалистичный финал все-таки ближе к правде, к жизни. Ведь не всем в конце достаются прекрасные принцы.

– У вас, Наташа, мозг немного иначе работает. Это вам неинтересно получить принца в конце, а большинству – еще как, – улыбнулась Аглая. – И попробуй не дай этого принца героине – ух, какая волна народного гнева вас ожидает…

Эти разговоры открывали мне Аглаю с другой стороны. Она уже не казалась мне больной или беспомощной, наоборот – ее мысли внушали мне какую-то внутреннюю силу. Оказавшись в ситуации, где даже сильные мужчины пасовали и скатывались на дно, Аглая сумела выжить и найти точку опоры, найти дело, которое помогает ей жить дальше. И мне даже иной раз было стыдно за годы, проведенные в четырех стенах без работы и без особых попыток ее найти. Две руки, две ноги, возможность передвигаться – и я считала при этом себя несчастной. Мы никогда не ценим того, что имеем…


Однажды Катя приехала не в тот день, когда была должна, и с порога кинулась наверх, в комнату Аглаи. Я поднялась было следом, но она попросила:

– Свари кофе, пожалуйста, я ненадолго, – и захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Было немного обидно – как будто я обязана прислуживать еще и Кате. Но возражать я не стала, спустилась в кухню и сварила кофе, положила в чашку три ложки сахара, а на блюдце – соленое печеньице, которое всегда было у нас в шкафу специально для Кати.

«Интересно, ей кофе туда, наверх, подать или она спустится в кухню? – размышляла я, размешивая сахар. – Нет, не понесу, еще чего!»

Но потом решила, что, возможно, Катя подразумевала своей просьбой, что кофе окажется у нее в руках сразу, как только будет сварен, потому поставила чашку на поднос и поднялась наверх. Еще не успев взяться за ручку двери, я вдруг услышала, как Катя говорит:

– Так что поторопись, Линка, как бы не было поздно.

Незнакомое имя заставило меня насторожиться, и я прозевала момент, когда Катя распахнула дверь, едва не врезав мне по лбу:

– Подслушиваешь? – почти враждебно поинтересовалась она, и я увидела, что она тяжело дышит, а лицо покрылось красными пятнами.

– Нет, я кофе…

Катя выхватила поднос и понеслась с ним вниз, оставив меня перед распахнутой дверью. Я осторожно заглянула в комнату – Аглая сидела в кресле, развернутом к окну, и была совершенно спокойна. Что же между ними произошло? И что за имя назвала Катя? Правда, когда она выдернула у меня поднос, во второй руке я заметила телефон, так что она вполне могла перед этим с кем-то разговаривать.

– Наташа, закройте, пожалуйста, дверь, мне дует, – сказала Аглая.

– Да, конечно. Я сейчас вернусь, только Катю провожу, – пробормотала я, закрывая дверь и спускаясь вниз.

Катя сидела в кухне на подоконнике и курила, открыв окно. Дышала она по-прежнему тяжело, словно вернулась с пробежки.

– Ты чего взмыленная такая? – миролюбиво поинтересовалась я.

– Да так… – неопределенно отмахнулась она. – Ты извини, Наташка, что я так нагрубила.