Однако и тут все пошло не по его плану. Едва завидев Аделину на пороге палаты, Куликова замкнулась и наотрез отказалась обсуждать план Матвея. Она, разумеется, дала осмотреть послеоперационный рубец, но при этом так скептически поджимала губы и то и дело дергала плечом, что Матвей понял – нужно отложить разговор. Аделина вымыла руки после осмотра и попрощалась, а он задержался, накладывая бандаж на лоб Куликовой.
– Это и есть ваша знаменитая шефиня? – спросила она.
– Да.
– Неприятная тетка.
– Почему?
– Слишком умная для женщины.
– Она вам двух слов не сказала.
– И не надо. Я таких отлично знаю – все умеет, все сама, никого не замечает, видит только цель, к которой идет по головам, размазывая упавших асфальтовым катком своего авторитета. Она и вас сожрет, если ей нужно будет.
– Вы делаете выводы по внешности, Наталья Анатольевна? Вот никогда бы не подумал.
– В ее внешности нет ничего особенного, могла бы, кстати, с носом что-то сделать и с разрезом глаз, раз уж владеет такой клиникой, – заметила Куликова, подсовывая палец под бандаж.
– Что, туго?
– Да, ослабьте немного, ощущение, что веки на лоб натягиваются.
Матвей слегка ослабил повязку.
– Да, вот так вполне хорошо. В общем, вы со своей шефиней осторожнее, а то можете здорово самооценку подорвать, – насмешливо посоветовала Куликова.
– Не волнуйтесь о моей самооценке, Наталья Анатольевна. И к психологу сходите, иначе я не назначу дату следующей операции, – сладко отомстил Мажаров.
– Это еще почему? – насторожилась вдруг пациентка.
– Это потому, что так положено. В карте должна стоять отметка психолога о том, что вы понимаете, на что идете. Так что, пока Евгений Михайлович не подпишет, никаких операций, – и он вышел из палаты, совсем по-детски чувствуя себя победителем в этой словесной битве.
То, что Куликова наотрез отказывается посещать психолога, ему сказали медсестры. Она изобретала всевозможные способы, чтобы уклониться от бесед с ним. Матвей подозревал, что она просто боится чем-то выдать то, что скрывается в ее душе, потому и избегает разговоров с Евгением Михайловичем. «Значит, там все-таки есть что скрывать, – думал Матвей, спускаясь на первый этаж. – И она никак не хочет подпустить нас к этой своей запертой дверце».
Обсудить ситуацию с Аделиной ему тоже не удалось – ее неожиданно вызвали на консультацию в городскую больницу, подобное происходило только в случаях, когда транспортировать больного к ним в клинику не было возможности. Аделина уехала, сказав, что уже не вернется сегодня. Матвей закончил, как обычно, около четырех и еще час маялся от безделья, прикидывая, когда и как удобнее организовать встречу Аделины с матерью. Ему очень хотелось, чтобы его избранница понравилась, хотя в душе он понимал, что даже мнение матери не способно будет повлиять на его выбор. Аделина устраивала его полностью – и как партнер по работе, и как женщина. А что уж там о ней думают остальные, в конце концов, не так уж и важно.
Вызов в городскую больницу меня удивил. Я уже давно не переступала порога этого заведения – к счастью, не приходилось делать этого, исключая разве что случай с ранением в прошлом году. Но там от меня ничего не зависело, да и провела я в палате всего сутки, настояв на том, чтобы Мажаров забрал меня в клинику. Городская больница будила во мне только негативные воспоминания. Но сегодня позвонил главный врач и каким-то очень напряженным тоном попросил как можно скорее приехать для консультации.
– А в чем проблема? – поинтересовалась я, но он сказал, что обсуждать по телефону смысла не имеет, я должна посмотреть сама.
Пришлось ехать. Я заранее нервничала, так как даже взяться за ручку входной двери представлялось мне сущим кошмаром – именно в этой больнице я познакомилась с Одинцовым и там же потеряла его, разочаровавшись. Даже то, что в больнице за столько лет все изменилось, не успокаивало меня и не добавляло желания там оказаться.
Но то, с каким вопросом встретил меня главный врач, обескуражило меня еще сильнее. В его кабинете сидел мужчина лет сорока в простом сером свитере и джинсах. Когда я вошла, он окинул меня с ног до головы каким-то слишком цепким взглядом и снова уткнулся в разложенные перед ним бумаги. Главный врач же с видимым облегчением выбрался из-за стола и обеими руками сжал мою:
– Ну, наконец-то. Аделина Эдуардовна, это старший следователь Невзоров Валентин Игоревич, у него к вам есть просьба.
– Так, стоп, погодите, – перебила я не совсем любезно. – Речь шла о консультации.
– Если хотите, считайте это консультацией, – низким густым голосом отозвался следователь, не отрываясь от бумаг.
– Вызывайте повесткой, – испытав раздражение, сказала я.
– Повесткой? С какой радости? – удивился он. – Я к вам как к специалисту, при чем тут повестка?
– Я не понимаю, чем могу быть полезна.
– А вы присядьте, я расскажу. Мне вас, Аделина Эдуардовна, рекомендовали как лучшего специалиста в области пластической хирургии.
– Ну, допустим, – я ногой выдвинула стул и села напротив следователя. – Что вам угодно?
– Мне необходимо ваше экспертное мнение вот по какому вопросу… – он выразительно посмотрел на главного врача, сиротливо притулившегося у двери, как будто это и не его кабинет вовсе, и тот, кивнув, вышел. – Ситуация в следующем. У меня в производстве дело о смерти писательницы Волошиной. – Тут меня словно током ударило – слишком часто в последнее время мне попадается эта фамилия, не люблю таких совпадений. – И мне необходимо, чтобы вы меня проконсультировали.
– Я не понимаю, о чем речь.
– Сейчас поймете. Можно ли по фотографиям сказать, принадлежит ли… э-э-э… голова трупа, скажем так, человеку, которого считают погибшим?
– Постойте… там что – голова отдельно?
– Нет, конечно, с чего вы взяли?
– Вы так спросили.
– Понимаете, родственников у нее не было, а те, кто ее знали, утверждают, что труп не принадлежит гражданке Волошиной.
– Вообще ничего не понимаю, – нахмурилась я.
– Да я сам не понимаю, – подхватил Невзоров. – Но ее агент утверждает, что погибшая – не Аглая Волошина.
– Ну, агенту виднее, ведь он ее раньше видел, как я понимаю.
– Да, но… дело в том, что лицо трупа обезображено, и волос нет.
– Закажите слепки зубов и сравните с теми, что есть у ее стоматолога.
– Вы думаете, мне это в голову не пришло? Она не обращалась к стоматологам.
– Ну, допустим. А откуда фотографии, если ее никто никогда не видел? В прессе публикаций не было, это даже я знаю.
– Агент сказал, что есть одно очень старое фото, там она совсем молодая, но ведь вам не составит труда понять, принадлежит череп тому, кто на фотографии, или нет?
– Послушайте, я хирург-пластик, а не антрополог и не судебный эксперт, – я начала терять терпение, понимая, что абсолютно зря приехала сюда.
– Я это знаю. Но мне советовали обратиться именно к вам.
– Это какая-то ерунда. Я могу сказать, делал ли человек пластические операции, но сказать, кому принадлежит череп, да еще сравнивая это с фотографией… это что-то из области фантастики для меня.
– Ну, а по форме скул, по глазницам? – не отставал следователь.
– Ну, в принципе…
– Так давайте попробуем.
Не скажу, что мне так уж хотелось осматривать изуродованные останки, мне и в институте на кафедре судебной медицины это не особенно нравилось, но делать нечего – я уже приехала, уже ввязалась, придется в морг идти.
В руках у меня оказался снимок – очень плохого качества, черно-белый и явно переснятый с чего-то. Лицо рассмотреть было очень трудно, я надела очки и напрягла зрение, но уловить какие-то особенности, за которые смогу зацепиться, все равно не могла. Разве что выпуклый лоб, но такое встречается настолько часто, что даже внимания обращать не стоит. Я вернула снимок Невзорову:
– Даже не знаю… Снимок настолько плох, что я даже живого человека по нему бы вряд ли идентифицировала. Насколько сильно обезображен труп?
– Достаточно, чтобы от лица вообще ничего не осталось.
– А вообще есть какое-то заключение? На основании чего агент утверждает, что это не Волошина?
Невзоров помедлил, даже остановился на пару секунд, точно прикидывая, можно ли мне доверять.
– Знаете, Аделина Эдуардовна, я бы не хотел, чтобы это где-то всплыло, понимаете? Но есть ряд обстоятельств, опираясь на которые агент и утверждает, что труп не может принадлежать Аглае Волошиной.
Я пожала плечами:
– Мне, если честно, вообще дела нет до этих издательских интриг. Давайте уже труп осмотрим, и я поеду домой, у меня завтра тяжелая и длительная операция.
Морг и во время учебы вызывал у меня не самые теплые чувства, а с возрастом это только усугубилось. Большое счастье, что в моей практике не было летальных исходов, которые требовали бы вскрытий и экспертиз. Почему здесь всегда так гулко и как-то пусто, что ли, хотя в прозекторских и мебель, и столы – все как в операционных? Может, потому, что в операционной всегда есть надежда, а здесь – уже нет?
Служитель вывез каталку, на которой лежало тело в черном полиэтилене. Мне стало немного дурно, но я постаралась не показывать этого. Когда в прорези мешка я увидела практически голый череп, пустые глазницы и оскаленные зубы, то покачнулась и машинально ухватилась за руку стоявшего рядом Невзорова. Самое поразительное, что тот от неожиданности вскрикнул и уставился на мои пальцы, сжавшие его руку чуть выше локтя.
– Извините, – пробормотала я. – Давно в морге не была.
– Счастливый человек, – выдохнул Невзоров.
Я заставила себя подойти к каталке ближе и взглянула на то, что осталось от лица женщины. Она вполне могла быть и самой Волошиной, и кем угодно еще. Правда, лоб выпуклым не был, но, возможно, это просто дефект ткани, образовавшийся после воздействия… а чего, собственно?
– А есть мнение по поводу того, как и чем был так обезображен труп?