Он вдруг изогнулся и лег лицом в колени матери, а она, положив руку ему на затылок, проговорила:
– Ты у меня очень сильный, сынок. А сильным всегда тяжело живется. Если бы я могла тебе как-то помочь…
– Ты мне и так помогла, – глухо сказал он, не поворачивая головы и больше всего боясь, что мать перестанет гладить его по затылку, совсем как в детстве.
– Нет, Матвей. Я же не об этом. Мне так хочется, чтобы у тебя все в жизни сложилось, сколько можно одному-то? Ведь не молодой ты уже.
Они просидели так до темноты, и Матвей даже задремал под мягкой материнской рукой, чувствуя себя маленьким и защищенным.
Назавтра он позвонил Василькову и сказал, что на работе не появится – операций назначено не было, свежих послеоперационных пациентов тоже не было, а ему необходим выходной.
– Случилось что-то? – насторожился Васильков.
– Нет, дядя Слава, все в порядке. Просто устал очень.
– Ну, отдохни тогда, если устал.
Отдыхать Матвей не стал. Он поехал домой к Евгению Михайловичу, чей адрес выяснил загодя.
«Только бы дома оказался», – думал Матвей, направляясь к подъезду одиноко возвышавшейся среди хрущевок десятиэтажки.
Первым, что встретило его на седьмом этаже, была открытая дверь квартиры и сотрудники полиции.
– Вы к кому, гражданин? – спросил его пожилой капитан.
– К Евгению Михайловичу.
– К гражданину Квасникову? – уточнил полицейский.
– Да.
– Боюсь, не случится у вас встречи.
– Это почему? – уже внутренне холодея, спросил Матвей.
– Потому что в морг его увезли полчаса назад.
– В морг?! Что произошло?
– Похоже, убийство. Задушил кто-то гражданина Квасникова, прямо в коридоре и задушил. А вы, собственно, кто ему будете?
– Коллега. Евгений Михайлович на днях в отпуск ушел, я приехал навестить его и проконсультироваться по одному тут… вопросу, – машинально ответил Матвей, ошеломленный внезапной новостью.
Выйдя из подъезда, он почувствовал, как его одолевает непонятная слабость. Оказывается, это очень нелегко – узнать о смерти знакомого, да еще не просто о смерти, а об убийстве. Матвей опустился на лавку у подъезда и долго дышал полной грудью, стараясь восстановить сердечный ритм и немного прийти в себя.
«Надо в клинику ехать, рассказать», – подумал он, поднимаясь и направляясь к машине, припаркованной неподалеку.
Новость о гибели Евгения Михайловича в ординаторской встретили ошеломленным молчанием. Все уставились в столешницы и не смотрели друг на друга. Вошедшая в этот момент Драгун с удивлением оглядела коллег и открыла рот, чтобы задать вопрос, но Васильков негромко произнес:
– Аделина Эдуардовна, психолог наш, Евгений Михайлович, убит.
Она слегка покачнулась на каблуках и ухватилась пальцами за косяк.
– Что?! Как это?! – голос ее дрогнул.
– Я ездил к нему сегодня, там полиция, – хмуро объяснил Матвей, не глядя на Аделину.
– И… что же делать? – совсем растерянно спросила она.
– Наверное, надо родственников найти, помочь как-то, – подсказал Васильков. – Хотите, я этим займусь?
– Что? А, да, спасибо… Вы кадровику позвоните, пусть она в личном деле посмотрит.
– Вам нехорошо? – заметил Васильков, и Аделина замотала головой:
– Нет-нет, все в порядке, просто…
– Матвей Иванович, а проводите-ка вы Аделину Эдуардовну в кабинет да чайку ей там сладкого заварите, а то она не дай бог в обморок упадет, что-то бледная уж очень, – распорядился Васильков, чуть толкнув Матвея в плечо, и тот очнулся:
– Да, конечно.
Он вывел Аделину из ординаторской, крепко взял под руку и повел в ее кабинет. Она послушно шла рядом и то и дело вбирала ртом воздух.
– С вами точно все в порядке?
– Да, – пробормотала она. – Зачем вы ездили к Евгению Михайловичу?
– По личному делу. А вышло вон как.
Он взял из ее подрагивавших пальцев ключ, отпер дверь кабинета и осторожно ввел Аделину туда. Она подошла к дивану и буквально рухнула на него. Матвей присел, снял с нее туфли, аккуратно поставил рядом с диваном. Вынул из шкафа плед и укрыл ее до подбородка. Она благодарно посмотрела на него и пробормотала:
– Я немного полежу, и пройдет.
– Может, домой?
Она замотала головой:
– Работы много.
– Какой из тебя работник в таком состоянии? Хочешь, отвезу?
– Я же сказала – нет. Ты иди… и решите там что-то с помощью родным Евгения Михайловича, я еще из фонда клиники выделю.
Матвей поднялся и вышел из кабинета. Аделина за те дни, что они провели порознь, снова стала такой, какой была прежде – холодной, отстраненной, не интересующейся ничем, кроме клиники. Матвей понял, что ему неприятно видеть это превращение, словно бы именно он виноват в этом. Он уже узнал другую Аделину, мягкую, заботливую, нежную, и возвращение Аделины прежней его совершенно не порадовало.
«Почему я сейчас не воспользовался шансом и не поговорил с ней? – думал он, шагая по переходу в лечебный корпус. – Надо было честно ей рассказать все, что со мной происходит, так, как есть. Так, как я Евгению Михайловичу собирался рассказать. Она бы поняла. А я трус. Мне нужна эта женщина, нужна так, как не была нужна никакая прежде – и я трушу. Я боюсь признаться ей в этом, боюсь открыть душу».
Матвей обошел своих пациентов, оставив посещение палаты Куликовой на последний момент, – это всегда его нервировало, и с этим Матвей так и не научился справляться. К счастью, ей предстоял перевод в отделение реабилитации, и там ею будет заниматься другой врач.
Куликова сидела на кровати, поджав ноги, и набирала что-то на ноутбуке. Бандаж стягивал ее голову, скрученные в пучок волосы казались свалявшимися, а от ее тела, напряженно склоненного над ноутбуком, исходила какая-то нервная энергия. И глаза… Куликова смотрела на экран с такой ненавистью, что Матвею на секунду стало не по себе – потому что ему тоже достался этот взгляд, когда она отвлеклась на звук открывшейся двери. Но через секунду лицо ее приняло обычное выражение:
– Добрый день, Матвей Иванович. Что-то вы поздно сегодня.
– Хотел взять выходной, да не случилось. Ну что, посмотрим, как у нас дела?
Куликова послушно встала, не забыв закрыть ноутбук, начала снимать бандаж. Матвей ждал, отойдя к окну.
– Я готова, – Куликова подошла к нему и привычно встала так, чтобы свет из окна падал на лицо.
Матвей тщательно осмотрел рубцы, проверил, как идет заживление, и вдруг случайно встретился с пациенткой взглядом. В ее глазах была такая пустота и безысходность, что Мажарову стало не по себе.
– У вас что-то случилось? – спросил он, и Куликова вдруг разрыдалась, спрятав лицо в ладонях.
Она плакала горько, всхлипывая и постанывая, и слезы буквально текли по лицу сквозь пальцы, падали на кофту, стекали по шее.
– Успокойтесь, Наталья Анатольевна, – попросил Мажаров, осторожно сжав ее плечи. – Глазам вашим слезы сейчас вредны, не нужно.
– Это все, что вас беспокоит? – пробормотала она. – Чтобы швы ваши прекрасные не покраснели?
– Я хирург.
– Ну, понятное дело, – всхлипнула Куликова. – И никому нет дела до того, что у человека внутри.
– Был такой специалист. Но вы сделали все, чтобы и он не смог с вами общаться.
Матвей почувствовал, как напряглось ее тело под его руками – в буквальном смысле превратилось в камень.
– Что вы имеете в виду? – каким-то чужим голосом спросила Куликова.
– Ничего особенного. Евгений Михайлович пытался вам как-то помочь, но вы наотрез отказывались – только это.
– Он для меня слишком дотошный был, – сказала Куликова, освобождаясь от его рук, и взяла лежавший на кровати бандаж: – Надеваю? Вы закончили?
– Да. Хорошего дня.
Матвей вышел из палаты и направился в ординаторскую. И только в переходе вдруг подумал: «А почему она сказала – «был»? Даже средний персонал еще ничего не знает – так почему Куликова сказала о психологе в прошедшем времени? Оговорилась?»
В ординаторской он столкнулся с медсестрой Леной, та уже выходила и на пороге сказала:
– Матвей Иванович, я вам на стол положила снимки Куликовой.
– Какие снимки? – не понял Матвей.
– Ну, вы же сканирование заказывали. Я попросила сделать пленкой, а не диском – правильно?
– А, да-да, спасибо, Леночка, из головы вылетело.
Девушка упорхнула, а Матвей, взяв со стола снимок, подошел к окну и вскинул пленку на уровень глаз.
– Этого просто не может быть, – пробормотал он потрясенно через пару минут. – Не может, так просто не бывает.
Гибель Евгения Михайловича потрясла меня. Кому мог помешать безобидный психолог? Как же это нелепо – помочь стольким людям и быть задушенным в собственной квартире… С кем же теперь я буду обсуждать самые разные вещи? И где буду искать нового психолога, хотя бы отдаленно напоминающего Евгения Михайловича, потому что на другое я не согласна?
Я снова заплакала, уткнувшись лицом в плед, которым укрыл меня Матвей. Мысли мои повернули к нему. Зачем Мажаров ездил домой к Евгению Михайловичу? Он сказал – по личному делу… К психологу – по личному делу… Неужели… господи, неужели он собирался поговорить о том, что произошло между нами?!
Я села и уставилась в стену. Матвей хотел просить помощи. Когда такой человек, как Матвей Мажаров, решается на поход к психологу, это может значить только одно… У меня внутри потеплело. Если моя догадка верна, то, возможно, у нас еще есть шанс. Признаться честно, если бы сегодня Матвей начал разговор со мной на личную тему, я мгновенно сломалась бы. Я поняла, что мне очень плохо без него, я отвыкла быть одна, да и зачем – когда есть он? Но Матвей промолчал. Кто знает – может, я ошибаюсь.
Я решила остаться сегодня на дежурство и отпустить Василькова, чтобы он смог завтра с утра поехать к родственникам Евгения Михайловича.
– Зря вы, – сказал он, когда я озвучила свое решение, придя в ординаторскую. – На вас что-то лица нет, может, все-таки домой?
– Нет, я лучше здесь останусь. А вы поезжайте, выспитесь, завтра будет нелегкий день. И скажите там, что мы окажем любую помощь, которая потребуется.