Монах, или кем бы он там у них ни числился, взглянул на меня и кивнул так, словно только что выиграл заключенное с самим собой пари.
– Епископ примет вас с радостью, – произнес он. – Прошу вас, следуйте за мной.
Я прошел за ним в небольшую бежевую комнату с несколькими креслами и раскладными столами – очевидно, помещение для переговоров – и через нее – вверх по лестнице. Мы поднялись на третий этаж и, проследовав по темному серому коридору, в который выходило множество дверей, очутились в почти лишенной мебели, если не считать стоявших по центру два белых табурета, комнате. Два запыленных окна без всяких гардин, занавесок или ставней выходили на А-авеню и Томп-кинс-Сквер-Парк. Мой сопровождающий сказал: “Епископ сейчас придет” – и вышел, закрыв за собой дверь.
Комната была квадратной, футов десять на десять, с серыми стенами и пожелтевшим, в пятнах потолком. Пол покрывал выцветший линолеум с темным узором. Краска на табуретах пооблупилась. Стекло в окне справа в верхней части рамы треснуло и было заделано липкой лентой, отставшей с одного конца трещины.
Облик комнатушки был в общем-то характерным для зданий по соседству, и, может, поэтому контраст между нею и залой на первом этаже невольно действовал на нервы. Почему эту комнату они сохранили в таком виде? Зачем было еще больше подчеркивать ее убожество, оставив с голыми окнами и почти без мебели?
Я подошел к окну и выглянул в парк, где было полным-полно детей, резвившихся, качавшихся на качелях и игравших в баскетбол так, словно снаружи не было изнуряющего пекла. Я стоял, глядя в окно, пытаясь не дать себе отвлечься от цели своего визита.
Не прошло и двух минут, как дверь открылась, и вошел епископ Вальтер Джонсон, удивив меня тем, что не заставил себя ждать; мне почему-то казалось, что меня долго промаринуют в одиночестве.
Сам епископ Джонсон тоже не мог не вызвать удивления. Я не представлял его себе отчетливо, но в моем списке “тех, кем бы он мог оказаться с виду”, и в помине не было стройного, с короткой стрижкой, слепого мужчины, лет тридцати, в опрятном светло-сером костюме и с отливающим перламутром серым галстуком.
Войдя в комнату, он закрыл дверь, сделал два шага вперед, втянул носом воздух, протянул руку и сказал:
– Мистер Тобин? Рад с вами познакомиться. Вчера вечером позвонил Эйб и сообщил, что вы зайдете.
Я поспешно отошел от окна, спеша скорей пожать протянутую мне руку.
– Епископ Джонсон? Как дела?
– Да, я – епископ. – Улыбка его так же, как и рукопожатие, внушала доверие. – Садитесь, – предложил он и указал рукой на одну из табуреток, а сам без суеты подошел к другой и сел на нее.
На него нельзя было смотреть без сожаления. Его слепота была того рода, что делает глаза безжизненными, серыми и почти не моргающими – такая нелепая деталь на таком красивом лице. Должно быть, он это понимал, потому что сразу же, как только сел, достал темные очки и надел их. Я понял, что он вошел в комнату без них только для того, чтобы я сразу понял, что он слеп, и не мог не восхититься тем, как ненавязчиво этот человек подчиняет себе окружающих.
Сев напротив него, я произнес:
– Надеюсь, что Селкин объяснил, по какому поводу я хотел с вами встретиться?
– Думаю, что да. Из-за этих убийств в какой-то степени. Но в основном из-за ключей.
– Верно. Возникает вопрос, как Айрин Боулз – так звали девушку, которую тоже убили...
– Да, я знаю.
– Ну вот. Спрашивается, как она могла попасть в помещение.
Он кивнул:
– Насколько я понимаю, вы хотите знать, сколько ключей и у кого они?
– Да, пожалуй.
– Здесь у нас двое ключей, – ответил он. – Один, вместе с несколькими другими не на связке, лежит в старом потайном ларце в среднем ящике стола в моем кабинете наверху. Я проверял, он на месте. Другой, вместе с другими ключами, на связке, всегда, как правило, находится в кармане Риггса, нашего служки, и он тоже все еще там – можете проверить. – Он склонил голову набок. – А теперь, думаю, вы не прочь узнать, есть ли какая-то связь между Айрин Боулз и “Самаритянами Нового Света”.
Он попал в точку, но меня поразило, как он мог догадаться, каким будет мой следующий вопрос.
– А что – это не исключается? – ушел я немного в сторону.
Он развел руками:
– Нет, во всяком случае пока. Никому из нас, постоянных обывателей, не известна женщина с таким именем, хотя, конечно, некоторым из живущих здесь приходится время от времени иметь дело с такими, как она. Конечно же я буду и дальше наводить справки, если что-то всплывет на поверхность, буду только рад позвонить и поставить вас в известность.
– Спасибо. – Я не успел даже опомниться – он ответил на все мои вопросы еще до того, как я успел их задать, и предложил свою помощь до того, как я о ней попросил. У меня не оказалось ни малейшего шанса обдумать его ответ и прийти к какому-то мнению – о нем лично. Я заметил:
– Просто мне кажется, если кто-нибудь из здешних постоянных обитателей был связан с Айрин Боулз, то маловероятно, что при таком развитии событий он в этом сознается.
Он негромко возразил:
– В этой обители друг другу не лгут, мистер Тобин.
– К убийцам это не относится – им придется лгать, – заметил я. – На карту поставлена их жизнь.
– Душа важнее, чем жизнь, – ответил он. – И в этом доме нет убийц, уверяю вас. Ваш убийца где-то там, за этими стенами, мистер Тобин.
– Возможно.
– Когда вы нас получше узнаете, – продолжил он, – вы поймете, откуда у меня такая уверенность.
– Возможно, вы и правы, – согласился я. – Впрочем, есть и еще что-то, о чем бы я хотел вас спросить. Он широко улыбнулся:
– Знаю. О “Частице Востока”?
– Вы опять угадали, – признался я, начиная испытывать легкую досаду. – Вызывает недоумение – как это религиозная община могла сдать помещение в аренду под кафетерий в Гринвич-Виллидже.
– Недоумение? А что в этом особенного?
– Одно с другим не вяжется, – попытался я втолковать. – Молодежь, которая посещает подобные заведения, далека от религии.
– По-моему, – возразил он, – кафетерий вряд ли можно считать рассадником зла. Там нет ни наркотиков, ни проституток, ни азартных игр, нет даже крепких спиртных напитков. Между церковью и кофе конфликта нет и не было, мистер Тобин. Боюсь, что он присутствует только в вашем воображении, забитом штампами.
– Где уж нам уж... – не скрывая раздражения, ответил я. – Конечно, я не дока в вопросах веры...
– Особенно нашей? – Его улыбка стала заметно саркастической. – Как можно разобраться в том, о чем никогда прежде не слышали? О вере, о которой вы не имеете представления? О нашей церкви, расположенной в бывшем складском помещении? В Нижнем Ист-Сайде? Ну что, мистер Тобин, вы по-прежнему уверены, что вам с нами все ясно?
– Здесь все по-другому, – кивнул я. – Не могу в этом не признаться. Я обычный мирянин.
Епископ снова склонил голову набок, и благодаря темным очкам возникло впечатление, будто он пристально разглядывает меня. Задумчиво, скорее для себя, спросил:
– Я, наверное, должен перед вами извиниться?
– Что вы, ничуть, – ответил я, не поняв, о чем он.
– Брат Вильям, – объяснил он, – поведал мне, что, как он думает, вас тревожит совсем другое, никак не связанное с объявленной целью вашего визита. Скажу вам, у него очень зоркий глаз. Хотел бы я, чтобы мой слух не уступал его зрению. В вашем голосе мне послышалась горечь, и я ошибочно принял ее за сожаление – признак недалекого ума – реакцию, к которой уже успел привыкнуть. Но брат Вильям оказался прав, не так ли? То, что я услышал, – это борьба с самим собой, чтобы не высказать того, что накипело на душе?
– Пусть так, – не замедлил я с ответом. – Надеюсь выйти из этой борьбы победителем. Вы были знакомы с Терри Вилфордом до того, как он пришел с предложением взять в аренду ваше прежнее помещение?
Поколебавшись, словно собираясь перевести разговор на другую тему, он все же ответил:
– Нет, это была наша первая встреча. Его привела миссис Джойс Риган, он дружил с ее сыном Эдом.
– Вы сразу приняли идею открыть там кафетерий?
– Нет, не сразу. Даже и не думали сдавать здание в аренду: скорее, искали для него покупателя. Но Терри был весьма настойчив и обещал сразу же освободить помещение, как только найдем желающих приобрести здание, и я в конце концов сдался. – Он улыбнулся, припоминая. – Терри, как личность, производил впечатление, держался запросто, но весьма уверенно. И подкупал своим энтузиазмом.
– И вы попались на эту удочку?
– Да, пожалуй, что так. Не то чтобы я поверил, что в финансовом отношении они не вылетят в трубу в ближайшем будущем, но, как говорят, решил, пусть ребята потешатся немного.
– Сколько вы с них взяли за аренду?
– Мы сошлись на восьмидесяти долларах в месяц, – сказал он.
Для той части города это было дешево, чуть ли не половина того, что с полным правом мог бы запросить епископ Джонсон. Я продолжал допытываться:
– Сколько времени пустовало здание?
– Мы переехали сюда в феврале.
– Полгода назад?
– Вы, кажется, удивлены.
– Молельня на первом этаже выглядит более древней.
– Среди нашей паствы есть мастера на все руки, – объяснил он.
Я продолжал:
– Там внизу на витрине написано: “Американское отделение”. Что – кроме вас, есть еще? Он с улыбкой ответил:
– Нет, боюсь, что нет. Некоторые прихожане слишком оптимистично смотрят на наше будущее. Сам я витрин, разумеется, не видел, но, как я понимаю, те, кто их расписывал.., большие энтузиасты. – Смеясь, он добавил:
– И даже способны заразить и других своим энтузиазмом, как Терри Вилфорд.
– Видно, не всех, – возразил я, вставая с табурета. – Спасибо, что уделили мне время...
– Не за что, – произнес он, тоже вставая, – Не знаю, оказался ли я вам чем-нибудь полезным.
– Я и сам еще не знаю, – признался я.
– А вот с тем, что у вас на душе, – с мягкой улыбкой добавил он, – мы, возможно, помогли бы вам разобраться.