Поэтому я хотел выяснить, какова вероятность, что ему это удастся – проникнуть к Робин и выбраться отсюда – и теперь я убедился, что вероятность эта ничтожно мала. Охраны было достаточно, чтобы исключить возможность проникновения к ней постороннего.
Если, конечно, убийца не был полицейским. Тем самым, со странностями, приятелем Айрин. Который как-то был связан с Донлоном.
Но об этом я потом подумаю. А сейчас Робин стояла посреди комнаты, глядя на меня – вежливо, терпеливо и отстранение. Я спросил:
– Робин, можно поговорить с тобой о том, что произошло в то утро, или ты расстроишься?
Она слабо улыбнулась и покачала головой:
– Я не расстроюсь. Я просто ничего не помню.
– На чем обрывается память? На том, как ты поднялась наверх?
– Нет, сэр. Я вообще ничего не помню про то утро.
– Ничего? Ни как ты встала? Ни как ехала с Терри и Джорджем в машине?
– Вообще ничего. Конечно, впоследствии мне об этом рассказали, поэтому я знаю, как и что, но вспомнить ничего не могу.
– А потом? Ты помнишь, как увидела меня, когда спустилась вниз?
– Вас, сэр? – Она наморщила лоб. – Нет, ничего не припомню до тех пор, пока не очнулась здесь. Легла в свою кровать предыдущей ночью, заснула и проснулась здесь. – Она вымученно улыбнулась матери. – Жуткий был момент.
– Врачи с тобой беседовали? – спросил я.
– Психиатры, вы хотите сказать? Да, конечно. – Она снова наморщила лоб и спросила:
– А вы там были? В “Частице Востока”?
– Да. Когда ты спустилась вниз.
– Почему?
– Почему я был там? Ты меня попросила прийти.
– Я попросила? Простите, но я ничего не помню. Это было в то утро?
– Нет. За день до того. Ты пришла ко мне домой. Разве ты этого тоже не помнишь?
– В какой дом?
– В мой дом.
Мать ее, приходя во все большее отчаяние, теперь вмешалась в разговор:
– Робин, дорогая, ты не устала? Может, тебе отдохнуть? Мы можем прийти в другое...
– Нет, не надо, – перебила Робин. – Я хочу, чтобы вы знали. – Глядя на меня, она сказала:
– Я не знаю, кто вы такой. Ваше лицо мне кажется знакомым, но где я вас видела, припомнить не могу.
Миссис Кеннеди, голосом, почти срывающимся на истерический визг, поспешно произнесла:
– Он – твой родственник, деточка. Твой троюродный брат, мистер Тобин. Ну, ты помнишь, он раньше служил в полиции.
– Ты хотела, чтобы я поговорил с Донлоном, – добавил я – С кем?
Меня пробрал холодок. Я спросил:
– Донлона ты тоже не помнишь?
Взволнованная, напуганная, ради матери все еще пытаясь держаться, Робин с несмелой улыбкой блуждала взглядом по нашим лицам.
– Что со мной? У меня амнезия? Мама, я все помню. Кроме того утра.
– И кроме меня, – добавил я. – И Донлона. Почему, по-твоему, ты ни его, ни меня не можешь вспомнить? Потому что мы оба – полицейские?
– А вы – полицейский?
– Был раньше. Тебе знакомо имя Айрин Боулз?
– Конечно. Это девушка, которую, говорят, я убила.
– А помнишь, как она выглядит? Она покачала головой. Я спросил:
– Робин, как ты думаешь, это ты их убила?
Она широко раскрыла глаза, наступило молчание, и внезапно она залилась слезами. Закрыв лицо руками, она, пошатываясь, двинулась назад, пока не наткнулась на кровать, тяжело опустилась на нее и отвернулась к стене. Ее рыдания походили на судорожный всхлип.
Миссис Кеннели уставилась на меня широко раскрытыми глазами, на грани того, чтобы в порыве негодования совершить какую-нибудь глупость. Я махнул рукой в ее сторону в надежде, что она поймет этот жест, как “Я знаю, что делаю”, и она сдержалась, продолжая только обеспокоенно смотреть на дочь, по временам бросая на меня испытующие взгляды.
Я дал девушке выплакаться, чтобы она немного успокоилась, пришла в себя и смогла меня выслушать. Тогда я подошел, сел рядом с ней на кровать и сказал:
– Ты этого не делала. Я это знаю наверняка. Она отняла от лица руки, но ответа не последовало. Робин продолжала сидеть, отвернувшись и опустив голову. И все же я чувствовал, что она слушает меня. Я продолжал:
– Полиция еще об этом не знает, но скоро им станет известно.
Она едва слышно проговорила:
– Я была там, наверху.
– Да. И, поскольку ты находилась в шоке, убийца решил оставить тебя в живых и взвалить на тебя вину за свое преступление. Но тому, как он хочет, не бывать.
Она произнесла что-то так тихо, что я не расслышал.
– Что?
– Он сказал: “Убей меня”.
– Кто сказал?
– Красный человек.
Миссис Кеннели не выдержала и вскричала:
– Митч, оставь ребенка в покое! Разве ты не видишь, что она...
Я отчаянно замахал на нее руками, но было уже слишком поздно. Робин повернула к нам лицо, бледное и беспомощное, и снова попыталась выдавить из себя бодрую улыбку.
– Простите, – сказала она. – Просто иногда мне необходимо выплакаться.
– Что еще сказал этот красный человек? – спросил я. Она посмотрела на меня, не понимая.
– Что?
Она очень быстро впала в беспамятство, слишком быстро. Могло ли так быть на самом деле? А если бы мать не вмешалась, что бы еще нам поведала Робин? Но, конечно, иного от матери нельзя было и ожидать, учитывая то, в каком состоянии ее дочь.
Я ничего не добьюсь, не надавав девчонке пощечин, а этого ее мать мне сделать не позволит. А одного меня сюда никто не пустит.
Покачав головой, я поднялся на ноги.
– Мы сейчас уйдем, – сказал я. – Тебя скоро отсюда выпустят, держись.
Она неопределенно взмахнула руками.
– Иногда я хочу только одного: чтобы все это поскорее кончилось.
– Знаю. Скоро все кончится.
– Спасибо, – с детской непосредственностью произнесла она. Странный припадок прошел, будто его и не было. Она поднялась с постели и улыбнулась мне со словами:
– Не знаю, почему вы так стараетесь мне помочь, но я вам очень благодарна.
Миссис Кеннели повторила:
– Это твой троюродный брат, Робин. Я ж тебе говорила.
– Троюродный брат?
– Не ломай голову, – успокоил ее я. – Родственные связи – вещь запутанная и неинтересная. Просто и невольно я оказался втянутым в дело, вот и все. Поэтому, помогая тебе, я вытаскиваю и себя.
Это была чистая правда, но она, разумеется, не поверила и продолжала рассыпаться в благодарностях. Во мне начала просыпаться та же антипатия, что и при первой встрече, и, чтобы не поддаться ей, я сказал:
– Теперь я оставлю вас двоих наедине.
– Если ты из-за меня, Митч, то не уходи, – попросила миссис Кеннели.
– Не из-за тебя, – заверил я ее. Я ничего не мог с собой поделать, эта женщина мне не нравилась, а когда испытываешь неприязнь к тому, кто попал в беду, всегда чувствуешь себя виноватым.
Я двинулся к двери, но Робин, перебежав через комнату, вцепилась мне в руку, приблизила ко мне свое лицо и прошептала в ухо:
– Не говорите с ним!
Я отстранился настолько, чтобы видеть ее лицо; оно было бессмысленным и напряженным.
– С кем? – спросил я.
– Вы знаете с кем, – тихо и со значением ответила она, словно у стен были уши, и если б она высказалась напрямую, ее могли бы услышать и понять.
– Нет, не знаю, – уверил я.
Она внезапно взглянула на меня пылающим от ярости взглядом и закричала:
– Тогда идите к черту! Мне плевать, что вы будете делать, это меня не касается! – Она кинулась прочь от меня, под причитания и мольбы своей матери, на которые не обратила никакого внимания, обернулась, наставила на меня палец и прошипела:
– Вы будете следующим, так и знайте.
– Если ты мне не поможешь.
– Мое дело сторона, – заявила она. – Я ни во что не вмешиваюсь. Если вы лезете сами на рожон, то это ваше дело.
– Митч только пытается помочь тебе, деточка, – стала успокаивать ее миссис Кеннели.
– Тогда скажи, чтоб он оставил меня в покое.
– Я потом с вами обеими поговорю, – сказал я. Мне пришлось постучать в дверь и подождать, пока ее не откроют снаружи. Все это время никто не произнес ни слова.
Глава 21
Халмер ждал меня в своем “бьюике” примерно в квартале от больницы. Когда я залез на сиденье рядом с ним, он отложил книгу, которую читал, и спросил:
– Как она?
– То так, то эдак. Полный провал памяти на весь тот день. Плюс она напрочь забыла меня, Донлона и одному Богу известно, что еще.
– Значит, пользы от нее никакой?
– Она сообщила мне, что какой-то красный человек просил, чтобы она его убила. Так, по крайней мере, я ее понял. Хотя, может, она имела в виду, что он угрожал убить ее. В этом как-то больше смысла.
Халмер недоуменно насупился.
– Красный человек? Какой красный человек? Я дословно передал ему наш разговор и спросил:
– Значит, тебе это ни о чем не говорит?
– Нет, черт побери. С какой стати?
– Может, “красный человек” – это прозвище кого-то из вас?
Он покачал головой.
– У нас всех зовут по имени, – ответил он. – Разве что тот тип, о котором вы говорили тогда.., ну голый и весь в крови зарезанной им наркоманки.., на него наткнулись, по вашим словам, Терри и Робин. “Красный человек” – подходящая для него кличка.
– Так-то оно так, но я надеялся... Ведь это только мой домысел.
Он ухмыльнулся:
– Может, вам следует спросить кого-нибудь другого. Вдруг это меня за глаза называют красным человеком. А почему бы и нет? Надеть на меня набедренную повязку, покрыть боевой раскраской, и нате вам – чем не индеец?
– Обязательно так и сделаю – спрошу у других, – заверил я его.
Он кивнул, ухмыляясь еще шире.
– Вы мне нравитесь, мистер Тобин, – сказал он. – Нет, вы, по большому счету, далеко не хиппи, но и на добропорядочного обывателя тоже не похожи. Вы – совсем из другой оперы. Знаете, кто вы?
– Нет, Халмер, не догадываюсь. Кто же я?
– Вы тот, кто однажды сказал: остановите мир, я выйду. Мир остановили, вы вышли, и теперь вы стоите на обочине дороги и глядите на все со стороны.