— Я точно не знаю, могу лишь предположить. Они явно не дураки и богаты. Культурный уровень средний, двое моего роста, примерно моего возраста. Я так предполагаю, могут прибыть и другие.
— Не много же вы знаете.
— Если бы я знал много, не лез бы в пекло.
— Понимаю, — в который уже раз вздохнул режиссер. — В обыденной жизни грим не годится. Вы можете оказаться небритым?
— Отпадает. Думаю, что белая рубашка обязательна.
— Но ведь галстук можно повязать и плохо?
— Такое возможно.
— Нечищеные туфли?
— Это вряд ли.
— Нужен серый твидовый костюм.
— У меня нет, и в министерстве нет костюмерной.
— Дорогая куртка, кожаная, лучше лайковая, имеется?
— Я вам покажу, что у меня имеется, а вы отберете. — Гуров встал, прошел в спальную комнату, раздвинул шкаф.
Режиссер брал вешалку, оглядывал костюм, куртку с брюками, вешал обратно, наконец закрыл шкаф, вернулся в гостиную, налил себе коньяку и выпил. Перед Гуровым предстал совершенно другой человек, а не тот стеснительный юноша, что топтался недавно на пороге.
— Ваш гардероб не годится, одежда паршивого интеллигента, спортсмена, опять же паршивого интеллигента. Костюм, туфли, галстук я вам достану. — Режиссер принюхался. — Одеколон надо сменить, дадите денег, я выберу и куплю. С внешностью мы справимся. Что делать с речью? С манерой говорить?.. Сколько у нас времени?
— Два дня.
— Немало. У вас есть знакомый авторитет?
— Имеется, к сожалению, не один. — Гуров улыбнулся.
— Вы берете одного, которого знаете лучше. К завтрашнему дню составьте перечень его любимых слов и выражений. Я приеду вас одевать, посмотрю, отберу, что годится. Вы за ночь выучите. Да, мне нужна машина с водителем.
Гуров поднялся, открыл дверь на кухню, сказал:
— Станислав, выходи, знакомься. Режиссер Игорь Козлов, полковник Станислав Крячко.
— Очень приятно, — сказал Крячко, пожимая руку, и откровенно зевнул.
Режиссер взглянул на Крячко испытующе, спросил:
— А может, Станислава и послать? Извините, Лев Иванович, но господин полковник лучше вас, значительно.
— Станислав от рождения актер, согласен. Крячко довольно хохотнул, налил себе рюмку коньяку. Гуров рюмку у него отобрал.
— Станислав, ты поступаешь в распоряжение господина Козлова, садишься за руль своего «мерса».
— Как скажете. — Крячко с завистью взглянул на Гурова, который выпил коньяк. — Подчиненный, он завсегда готов. Как я понимаю, мы поедем на «Мосфильм» выбирать одежонку. Я всегда тебе. Лев Иванович, говорил, что ты одеваешься кое-как, солидным людям твой вкус не понять.
Режиссер одобрительно кивнул, сел, подвинул телефон.
— Я позвоню на «Мосфильм», закажу пропуска.
— Не стоит, мы и так пробьемся, — сказал Крячко. — В принципе я сумею договориться, но лучше, проще, если вы позвоните в съемочную группу, чтобы они нам дали своего костюмера.
Игорь смутился, после паузы сказал:
— Понимаете, я не Михалков, не Рязанов, по телефону мне такого вопроса не решить. Надо побродить по коридорам, разыскать знакомых.
— Поехали, розыск моя профессия. — Крячко повернулся к Гурову: — Вот так. Лев Иванович, я всегда тебе говорил. — Он вздохнул и направился к дверям. — Идем, Игорь! Хорошего актера тебе не дают, будешь мучиться с Гуровым.
Когда дверь за полковником и режиссером захлопнулась, Гуров прошел в ванную, уставился в зеркало, помял лицо, сказал осуждающе:
— Действительно, что-то здесь не так.
Глава 4
СЫЩИКИ И АВТОРИТЕТЫ
Утром двадцатого октября лужи замерзли, ветер гонял по обледенелым тротуарам и мостовым первые снежинки, обертки «Сникерсов», обрывки газет с портретами вождей и прочий мусор, который москвичи и их гости выбросили за ненадобностью. Когда дворники получали гроши, то исправно выходили на службу и плохо ли, хорошо, но лопатами скребли. Сегодня дворник, обслуживая два участка, может заработать столько, сколько никакому инженеру не снилось. Однако никто к лопате не рвется, легче что-либо купить, перепродать, выпить и клясть чертовых демократов, сгубивших великую державу и обрекших россиян на голод и нищету.
Борис Михайлович Харитонов поднялся затемно, около семи. Собрался он с вечера, да и что собирать, уезжая под Москву на два-три дня.
Спал Борис Михайлович плохо, часто просыпался, все ему что-то виделось, казалось, в общем, чудилось. И что крутиться, запивать элениум коньяком, когда защищают человека с одной стороны Лялек с автоматчиками, с другой — полковник МВД? Да о такой защите ни один банкир или приватизатор мечтать не может.
Харитонов прошлепал босиком в ванную, долго стоял под душем, пуская попеременно холодную и горячую воду. Удовольствия никакого, одна жуть, но, говорят, полезно. И точно, когда он вылез из-под душа и начал бриться, то чувствовал себя превосходно.
В девять он, сидя за столом, пил вторую чашку кофе. Перед Борисом Михайловичем стоял телефонный аппарат, рядом лежали блокнот и две шариковые ручки. Пять минут десятого телефон вздрогнул, звякнул, Харитонов снял трубку:
— Слушаю.
— Вы заказывали номер в пансионате?
— Заказывал, заказывал.
— Запишите адрес. — Спокойный, невыразительный голос продиктовал адрес. — Платить наличными, кредитными карточками не принимается, паспорт обязателен, регистрация заканчивается в двенадцать тридцать. Всего хорошего.
В одиннадцать часов Борис Михайлович вышел из дома, вывел машину из гаража. К нему подошел гаишник, стукнул по окну жезлом, представился и сказал:
— Хозяин, подвези сменщика.
— Охотно, если по дороге, командир.
— Ему по дороге. — Гаишник отошел, махнул жезлом, останавливая «Жигули», проскочившие на желтый свет.
Харитонов открыл правую дверцу, мельком взглянул на штатского, воскликнул:
— Опять вы, полковник?
— Борис Михайлович, вы припаркуйте, а то в аварию попадем. — Крячко придержал руль.
Харитонов притормозил, прижался к тротуару.
— Меня прислал полковник Гуров, который решил ехать на сходку вместо вас. Место встречи и пароль, — протянул руку Крячко. — Давайте, давайте, у вас есть бумажка с адресом.
— А откуда я знаю…
— Слушай, козел! Я не Гуров, интеллигентностью не болею. Еще один вопрос, заткну твою паршивую глотку. Усвоил?
— Раз так решили, — промямлил Харитонов, вынул из кармана листок с адресом.
— Молодец, будешь слушаться, все будет о’кей! — Крячко достал из-под куртки телефонную трубку с антенной, крутанул диск, продиктовал адрес и пароль, хлопнул Харитонова по плечу. — Двигай.
— Куда?
— Пока на Тверскую, дальше зависит от тебя. Договоримся — поедем на конспиративную квартиру, где ты поживешь, пока ваш съезд не закончится. Не договоримся — двигаем прямиком в тюрьму.
— Простите, но Лев Иванович…
— Ты меня слушай, вякать опосля будешь, когда осознаешь. Гуров мой начальник, я его уважаю. Но с его методами работы не согласен. Генерал тоже не согласен. Гуров, конечно, ас, слов нет. Он в конторе в авторитете, но его фигли-мигли с вашим братом не всем нравятся. Я это к чему? У тебя когда первый выход на связь с Ляльком?
— В двенадцать тридцать.
— Вот и ладушки, правь в сторону этого пансионата. Не доезжая двух километров, остановишься. В двенадцать тридцать ты доложишься шефу, а в конце завопишь, что машинка отказывает, присылать никого не надо… На связь больше не выйдешь.
— Зачем рисковать? — Харитонов понял, как Гуров рискует, агенту на жизнь мента было, конечно, наплевать. Но теперь его, Харитонова, жизнь намертво скована с жизнью полковника. Гуров провалится, Харитонова зарежут, хоть на воле, хоть в камере или зоне, но зарежут или повесят наверняка. — Зачем рисковать? — повторил он. — Лялек человек неуправляемый. Потеряв со мной связь, он чего угодно может выкинуть. Набьет две машины автоматчиков и заявится в пансионат. У меня с ним связь в двенадцать тридцать, затем в двадцать три или в ноль часов. Пусть Гуров сочинит сообщение, вы его примете, мы подъедем к пансионату, и я сообщение передам.
— Не хочешь в камере сидеть, чую, не хочешь. Ладно, раз ты такой умный и покладистый, будешь жить как человек. Лучше, чем обычный человек, тебя будут надежно охранять.
Пансионат «У озера» — двухэтажный особняк, построенный в начале века, — некогда принадлежал русскому купцу Петру Мамонову. Пришли большевики, Мамонова не расстреляли, так как он, по случаю, проживал в данный момент в Ницце, где забавлялся, проигрывая жалкие копейки в рулетку.
Большевики, люди исправные, жителей особняка согнали гуртом, особо не разбирая, кто барин, кто слуга, и погнали в Сибирь. Как положено, дорогую обстановку растащили, сожгли, мраморную лестницу побили, паркет изуродовали, поселили семьи красноармейцев и активистов из соседних деревень. Во что превратилась барская усадьба — описать невозможно.
Когда власть встала прочно и партия натянула вожжи, разобралась, что же от России осталось, в особняке разместился райком.
В годы войны райком уехал, заглянули в особняк немцы, обустроиться не успели, бежали.
В последующие годы жили в особняке кто придется, ставили печки-времянки, взламывали паркет на растопку.
Партия была крепка и вернулась. Как люди ни издевались над особняком, он, красавец, временами ободранный, расстрелянный, так и стоял в вековом бору — особняком. Секретари менялись, время текло, люди рождались и умирали, в общем, жили, и некоторые дотянули до перестройки.
Демократы партийных функционеров разогнали, особняк отобрали, куда его девать — решить не могли, руки не доходили.
Партийцы надели другие костюмы, вступили в другие партии, наприватизировали деньжат и на аукционе, буквально за копейки, называется «по остаточной стоимости», особняк купили.
Если бы Петр Мамонов на день воскрес и узнал, за сколько продан его загородный дом, купец моментом бы спрятался назад, в фамильный склеп под Парижем.
Умывшись, слегка подрумянившись, особняк, наращивая цену, переходил из рук в руки. Наконец ему повезло. Пришел Хозяин. Он оценил качество постройки, высоту потолков, вложил в реконструкцию миллионы долларов, назвал особняк пансионатом «У озера» и начал сдавать его за валюту иностранцам и всяким американцам, выгребать лопатой вложенную в реконструкцию и оборудование валюту.