Рейзер улыбнулась.
– Я могу быть очень убедительна.
– Тогда убеди их меня выпустить.
– Как твой адвокат, я не стала бы этого рекомендовать. По-моему, ты недостаточно хорошо выглядишь. – Она взглянула на соседнюю койку. – Но он выглядит намного хуже. Что с ним стряслось?
– Вроде как я спас ему жизнь. Но по его виду не скажешь, да?
Она долго смотрела на неподвижное тело.
– Ты уверен, что он жив? Не похоже, что дышит. Что это на нем?
– Спроси у него.
Она повысила голос и спросила:
– Вам больно?
Сосед пробормотал:
– Я узнаю ваш голос. Не могу повернуть голову.
Рейзер подошла, склонилась над ним и резко выдохнула:
– Таллен.
Она сделала шаг назад и вновь посмотрела на него. Как же она не догадалась?
– Красный бар, – сказала она. – Мы там говорили. Помнишь? Последние несколько вечеров я тебя там искала. Никто не знал, где ты. Я должна была догадаться. Разве у тебя нет друзей, Таллен? Хоть кого-нибудь? Тебе больно? Мне позвать врача? – Ее сердце бешено стучало, и она не понимала, почему. Рейзер вспомнила фразы, которыми они обменивались, и выражение его лица. Ее вопросы каким-то образом придавали ему энергии. Он не просто на них отвечал. Он обдумывал ответы и задавал собственные вопросы и был зачарован ходом ее мысли. Таллен удивил ее, а ведь прошло уже много времени с тех пор, как Рейзер чему-нибудь удивлялась. В нем было что-то, сходное с Бейлом, но в то же время и противоположное. Странная чуткость.
– Я тебя помню. Устал. Буду спать.
Бейл, поморщившись, протянул руку и коснулся ее предплечья. Рейзер оглянулась и сказала:
– А я бы поверила, что ты спас ему жизнь. Ты – это что-то, Бейл.
Он, похоже, не представлял, как ей ответить, а Рейзер не знала, почему от этих слов у нее перехватило дыхание. Из-за отваги Бейла или из-за шока оттого, что она увидела здесь Таллена?
– Тебе рассказали, что случилось? – спросила она, помолчав.
– Кажется, нет. Я не все помню.
– Он убил десять человек. Одиннадцатого ты спас. – Она оглянулась на Таллена. Странное совпадение. Но в жизни таких было полно. В ее жизни, по крайней мере. Рейзер коснулась щеки Бейла и сказала: – Впрочем, одиннадцатым чуть не стал ты сам. Он был психом. Он мертв.
Она мягко отстранилась от него и встала, глядя в проход.
– Кажется, они только что обнаружили, что я не адвокат. Увидимся, когда тебя выпустят.
Бейл посмотрел ей вслед, потом закрыл глаза и представил ее профиль в тот момент, когда она говорила с Талленом. То выражение на лице Рейзер, когда она его узнала, – это было не просто удивление.
Проснувшись в следующий раз, Бейл осторожно переместился к краю койки, опустил ноги на прохладный пол и стал просто дышать, глядя на Таллена с чуть большим интересом. На щеках у того за несколько дней наросла жидкая щетина, но Бейла интересовала металлическая клетка, окружавшая его голову. Натянутому по шею одеялу мешала коснуться кожи какая-то скрытая конструкция, шедшая вдоль всей постели, покрывая все тело Таллена. Такой метод лечения Бейлу уже встречался – защита поврежденной, нежной плоти от контакта и давления, – но вот подобной клетки он никогда не видел. Глаза Таллена были широко раскрыты.
– У тебя ожоги? – спросил Бейл.
– Вроде нет. А что?
– Твое одеяло. Такое делают в случае ожогов, поднимают его, чтобы дать им зажить. А что это такое у тебя на голове?
– Тебе полное название или прозвище?
– Без разницы.
– Это стереотаксический нейрохирургический ориентирующий каркас.
Бейл пожал плечами. Он не сразу осознал, что увидеть этот жест Таллен не мог.
– Я ничего не понял. То есть «ориентирующий» понял, и «каркас» еще, а все остальное – нет.
Таллен улыбнулся, и от этого движения кожа у двух серебристых прутьев, удерживавших клетку на его щеках, пошла складками. До Бейла вдруг дошло, что каркас вовсе не крепился к его голове. Он уходил вглубь нее, в самую кость. Два прута погружались в виски, а еще четыре – в затылок. Голова Таллена, как видел теперь Бейл, была подвешена в блестящем экзоскелете. Углы его и стыки раздувались от портов и гнезд. Еще Бейл заметил, что подушки Таллену не досталось, и признал про себя, что и нужды в ней не было. Зрелище было жуткое. Только нижняя челюсть оставалась свободной.
– Адское устройство, – сказал он.
– Это хирургическая приблуда. Меня неврологически картировали, оборудовали ей и залатали. Могу делать что угодно, кроме как двигаться. Не возражаешь, если мы сменим тему?
– Конечно. Ты хоть что-нибудь помнишь из того, что случилось?
– Да, немного. Нам можно об этом разговаривать?
– В смысле, по закону? – спросил Бейл. – Тот парень мертв. Мы можем говорить.
– Зачем он это сделал?
– Он это не только с тобой сделал. Убил десятерых. – Бейл вспомнил, что ему говорила Рейзер. – Может, и больше. Наверное, он был психом, но, похоже, чертовски организованным. В общем, раз он мертв, то дела нет и адвокатов тоже, так что можем общаться спокойно. Если ты не возражаешь.
– Кое-что я помню. Слушай, мне тебя не видно. Ты можешь сесть передо мной?
Бейл, хромая, подтащил стул к изножью койки Таллена, чтобы оказаться в поле его зрения. Очертания каркаса под одеялом напоминали гроб.
– А докуда эта штука идет? – спросил Бейл.
– До бедер. В каждом позвонке есть по гнезду. – Таллен нахмурился, и кожа его лба заметно надвинулась на височные прутья. – Точнее, в каждом позвонке по два гнезда. А в каждой мышце – по миоэлектрическому имплантату.
– У тебя повреждены нервы?
– У меня мозговая травма, – ответил Таллен. – Нервно-мышечные нарушения. Позвоночник и голова не шевелятся, ничего не чувствую.
– И это тебе поможет?
– Если сработает.
Бейл кивнул.
– И когда ты узнаешь?
– Когда они решат мне сообщить.
Бейл фыркнул.
– Медики?
– Юристы.
– Ты вообще двигаться не можешь?
– Клетка слишком тяжелая. Я как жук на спине.
– А руки?
– Прикованы к клетке. И ноги тоже. Говорят, это для моей же безопасности. Так что по-настоящему у меня только челюсть двигается. Чтобы можно было стонать. – Он сделал долгий поверхностный вдох и застонал, а потом спросил: – Тебя когда-нибудь ранили, Бейл? В смысле, серьезно ранили?
– Кроме этого раза? Да. Резали, стреляли, били. Но не так, как тебя.
– Они тебя меняли, эти раны? – спросил Таллен своим монотонным, невыразительным голосом.
На мгновение Бейл поразился тому, насколько глупым был этот вопрос, заданный человеком, которому никогда уже не стать прежним.
– Внутри? Не знаю. Не знаю, каким я был до того, как меня в первый раз ранили. Не уверен даже, помню ли. Работать в Паксе – это как быть солдатом, со временем наращиваешь панцирь, учишься не думать. Это помогает держаться. – Бейл не знал, что еще сказать. Он не очень понимал, как говорить с Талленом. С паксерами и криминалами он общаться умел, но мир Таллена, где все люди сложны по-своему, был вне его компетенции. Не понимая, как найти к нему подход, Бейл подумал о Рейзер. Ее мир был ближе к миру Таллена, но с ней Бейл разговаривать мог. Вдохновение пришло внезапно: он представил, о чем могла спросить Таллена Рейзер, если бы очутилась здесь, и задал этот вопрос сам:
– А ты чувствуешь, что изменился?
– Да. Чувствую. Но не понимаю как. В смысле, я вспоминаю – и замечаю провалы. Воспоминания есть, и они возвращаются, но не кажутся настоящими. А дело в том… – долгая-долгая пауза, – …в том, что я, к которому они возвращаются, – уже не тот я, который это пережил. Я смотрю на вещи, а они выглядят нереальными. То есть реальными, но реальными по-другому. Это не кажется тебе бредом?
Бейл ничего не ответил; он оглядывал пустой проход, уставленный ширмами и незанятыми койками. Пищала и чирикала машинерия, моргали люмы. Как будто вечеринка давно закончилась, а гирлянды еще горели.
– Ну, ты сам спросил, – сказал Таллен.
– Так расскажи мне, что ты помнишь. О нападении, я имею в виду. – Ему было легче задавать паксерские вопросы, а Таллен, кажется, не возражал.
– Я помню, что видел нож. Он был размытый. Видел как на стоп-снимке, словно он застыл в его руке. Я перевел взгляд с его лица на нож и пока смотрел, почувствовал боль от первого удара. С задержкой, как свет и звук, понимаешь?
– Вспышка и взрыв. Я знаю. – Бейл посмотрел ему в глаза. Таллен не мог повернуть голову или выдать себя, скрестив ноги и почесав подбородок, так что Бейлу оставались только глаза, но в них он видел тревогу. Таллен явно что-то помнил. Достаточно, чтобы запутаться, и недостаточно, чтобы разобраться.
– Может, тебе не стоит об этом думать, – сказал Бейл. – Знать – не всегда хорошо. Говорят, что воображать хуже, чем знать, но это не всегда так. Уж поверь мне.
– Нет. Я должен узнать столько, сколько смогу, – ответил Таллен. – Посмотри на меня. Лежу тут и не могу пошевелиться, и даже прошлое уже не то, оно то ли пропало, то ли стало не совсем моим. Если я узнаю, то хотя бы смогу это контролировать. – Голос его стал громче, и Бейл впервые почувствовал в нем травму, беспомощную, саднящую, запоздалую панику.
– У тебя бывают непроизвольные воспоминания? – спросил Бейл. Дурацкий вопрос, подумал он немедленно, однако Таллен уже открыл рот, чтобы на него ответить.
– Шаги, – пробормотал Таллен. – Не помню где. Кажется, я возвращался с берега. Помню опустевшие улицы, но не помню, когда это было. Шаги, нож. Начинаю поворачиваться, потом удар в бок. От удара я вскрикиваю. Каждый раз чувствую это как на самом деле. Если бы на мне не было этой хреновины, я бы корчился. – Кожа вокруг прутьев натянулась и снова расслабилась. – А ты помнишь, Бейл?
– Нас этому учат. И обычно у нас есть связь с Воксом, хотя в этот раз у меня ее не было. – По глазам Таллена он понял, что слово «Вокс» ничего ему не говорит. – Вокс – это центральный командный и архивный пьютер Пакса. Он все записывает и дает нам рекомендации. Но мы обучены помнить. Цвета, позиции, движения…