Я вспомнил отца Благодатного на гееннских похоронах, порицавшего близких покойного, предупреждавшего их об ужасах, которые ждут, стоит тем отойти от заповедей Балаболии.
– Кто присматривает за Алефом? А за Пеллонхорком, твоим сыном? Ты внимательно за ним наблюдаешь? Чьи интересы он оберегает?
Лицо Лигата раздулось, и он сказал:
– Каким тебя будут помнить, Итан. – Он блестел как полированная медь. – Вспомни о Савле. Вспомни о Соламэне. Их нет, их больше нет. И ты тоже станешь воспоминанием, Итан, и скорее, чем думаешь.
Раздутое лицо повернулось в одну сторону, потом в другую; изображение искажалось на фоне пробитого звездами неба.
– Все вы, собравшиеся в смертеатре, тому свидетели. – Его голос стал мягче. – Не один из вас уже со мной.
Настало мгновение совершенной тишины, а потом Лигат продолжил:
– До того, как сам Дрейм пройдет через освобождение, я приму и прощу тех из вас, кто захочет перейти ко мне. – Вновь молчание, после которого Лигат заговорил жестче: – Но думайте быстрее, потому что, как только Итан Дрейм упокоится в смерти, эта дверь захлопнется, и вы будете брошены на произвол судьбы.
Головокружительно вспенился свет, и Лигат исчез.
По всему амфитеатру заговорили люди.
Дрейм медленно поднялся. Болтовня стихла. Когда в воздухе вспыхнули новые слова соболезнования, Дрейм вытащил из своего длинного траурного пиджака пистолет, медленно прицелился в скрижаль проектора и выстрелил. Скрижаль треснула и лопнула, послание исчезло.
– Спеткин Лигат, – прошептал Дрейм. Ему не нужно было говорить громче. Других звуков в смертеатре не было – только шипение щита над нашими головами. Все слушали.
– Лигат говорит о памяти. – Дрейм рассек воздух рукой. – Но где он? Разве он здесь? Нет, его здесь нет.
Дрейм склонил голову набок, словно ждал, что ему возразят. Он раскинул руки:
– Мы собрались здесь ради нашего друга Соламэна. Ради Соламэна.
Некоторые закивали.
– Соламэна больше нет. Он стал воспоминанием. Но память о нем сохранится. Лигата здесь нет, так ведь? – Дрейм сделал глубокий вдох и проревел: – ЛИГАТ!
Он подождал. Тишина.
– СПЕТКИН ЛИГАТ!
Снова тишина.
Дрейм понизил голос:
– Его здесь нет. Разумеется. Он обещает вам, что скоро от меня останутся только воспоминания и что до этого вы можете присоединиться к нему.
Он подождал. Стояла полная тишина.
– Это легкое обещание, правда же? Оно ничего не стоит и ничего не значит. Ему нетрудно будет сдержать такое обещание. Он не нарушит его в течение всей своей жизни, потому что станет для меня воспоминанием раньше, чем я – для него. – Дрейм медленно, сдержанно оглядел амфитеатр, а потом медленно, сдержанно сказал: – Кто-нибудь здесь в этом сомневается?
Он ждал. Его спокойствие было поразительным.
Потом он прошептал:
– Обещание Спеткина Лигата стоит меньше его ссанья. Я дам вам обещание Итана Дрейма.
Он поднял вверх палец.
– Некий человек принес это сообщение на освобождение Соламэна. Может быть, я вычислил бы его, если бы не стал уничтожать проектор. Может быть и нет. Уничтожил ли я проектор в ярости? Нет. Рассказать вам, почему я это сделал?
Никто не двигался. Никто не осмеливался.
– Я уничтожил его, – сказал Дрейм, – чтобы сохранить в тайне имя этого человека; чтобы дать ему свое обещание. Вот оно. В отличие от Лигата с его ссаным обещанием безопасности для всех вас, я даю всего одному человеку, тому, который работает на Лигата, слово, что он может сейчас уйти отсюда в гарантированной безопасности. Слово Итана Дрейма.
Он был словно проповедник. «Слово», – сказал он, как будто это было тождество или доказательство. Как мог кто-то не поверить ему?
– Иди. Уйди живым и присоединись к нему. – Он помедлил, потом раскинул руки и сказал: – Или останься! Только приди ко мне позже, для личного разговора, и получи полное прощение. Все эти люди – свидетели тому, что я даю тебе слово, а я…
Я осознал, что голос Дрейма постепенно становился громче и теперь, на этих словах, достиг высшей точки крещендо:
– …никогда не нарушал своего слова.
Он был сообразителен и хитер, Итан Дрейм. Он обратил вторжение в свою пользу. Из вызова, брошенного на его территории вскоре после смерти одного из самых ценных его тактиков, он вывел доказательство того, что Лигат – не заслуживающий доверия трус, и того, что сам он – человек чести.
Естественно, никто не покинул амфитеатр, но самой остроумной частью был последний жест Дрейма. Конечно же, агент не примет предложение тайной исповеди и прощения, но все, кто присутствовал в смертеатре, подумают, что он мог это сделать. И если здесь было несколько людей Лигата, они перестанут доверять друг другу.
Дрейм позволил всему этому улечься в головах собравшихся, а потом спокойно сказал:
– Ну что, Лигат? Ты здесь? Нет? Что ты там говорил? Хмм? – Он приложил ладонь к уху, подождал и прошептал в пустоту слова, ясно прозвучавшие по всей арене: – Я не помню, что ты сказал. Ты почти не задержался в моей памяти.
Он вновь заговорил тверже:
– А после того, как я покончу с тобой, Спеткин Лигат, я покончу и с воспоминаниями о тебе. – Он поднял руки ладонями вверх, а потом внезапно перевернул их и сказал: – Не останется… ничего.
Бурные аплодисменты начались, когда он садился, и продолжались еще несколько минут. Церемония упокоения Соламэна казалась после этого спектакля незначительной. Ракета, шипя, взлетела, ее послеобраз ненадолго задержался на сетчатках как символ того, что Соламэн останется в наших мыслях, и на этом все закончилось. При всей их нелепости, я предпочитал помпезные гееннские похороны.
Дрейм отбыл вместе с Мадлен. Когда я подошел к своему циклолету, около него стоял Пеллонхорк, небрежно прислонившись к черному изгибу кабины. Он сказал:
– Моя машинка сломалась. Я полечу с тобой. Сяду за штурвал. Твой пилот может подождать вместе с моим. – Говорить мне после этого было уже нечего, поэтому я сел и позволил ему поднять нас в воздух. Под нами из ворот смертеатра выплескивалась человеческая волна.
Когда мы поднялись над ареной, я спросил:
– Что с твоим циклолетом?
– Его вывели из строя. Умно.
Он взглянул на меня и увидел, что я не понимаю.
– Лигат намекает отцу, что один из нас – против него. Ты или я, Алеф. Если Лигат вынудит меня полететь вместе с тобой, отец задумается, не оба ли мы с ним в сговоре.
– Тебе необязательно было лететь со мной. Ты мог дождаться, пока твою машину починят, или вернуться с кем-то другим.
– Мы друзья детства. Было бы еще подозрительнее, если бы я этого не сделал.
Он был прав. Как всегда, опережал меня.
– Так кто это? – спросил я. – Кто доставил послание? Кто сломал циклолет? Кто шпион?
– Ты у нас мыслитель, Алеф. Мадлен?
– Она ничего с этого не получит. У нее уже есть всё.
– Лигат может ее шантажировать. Если это Мадлен выдала укрытие моей матери Лигату, чтобы ее убили…
– Ее лицо несчастно более пятидесяти процентов времени, – сообщил я. – Думаю, она была более счастлива в роли любовницы.
– Тогда она еще могла думать иначе.
Земля проносилась мимо. Недостроенные дороги, обнаженные трубы и кабели, серные бассейны.
– Может, нет вообще никого, – сказал я. – Лигат мог обмануть кого-то, кто пронес послание, ни о чем не подозревая, не зная даже, что делает это.
– Возможно. Отец в такое никогда не поверит. Скорее подумает, что это я. Может, оно так и было. Я не проверил все послания, которые принес. Будь я Лигатом – то использовал бы меня, если бы смог.
Я видел впереди щит Пековина, сверкающий словно гуща галактики. Мы уже подлетали.
– Твой отец велел мне взять отгул, – сказал я. – А тебе?
– Я сегодня снова улетаю.
Мы достигли щита, и, пробив его, Пеллонхорк развернул циклолет так, что нас трясло еще несколько секунд, и мы продолжили скользить по внутренней поверхности. Я знал, что в потоке силовых линий нас невозможно отследить. Циклолет содрогался. Я взглянул на приборную панель – там мигала надпись: «РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОКИНЬТЕ ЩИТ НЕМЕДЛЕННО». Пеллонхорк вел брыкающийся циклолет ровно вдоль щита безо всякой пьютерии. Голос у него был спокойный.
– У меня есть квартира, о которой не знает отец, – сказал он.
Я, съежившись, выглянул в окно. Мне хотелось закричать на Пеллонхорка: «Вылетай из щита!», – но я знал, как он на это отреагирует.
– Этот циклолет могут прослушивать, – сказал я настолько спокойно, насколько был способен. – Здесь могут быть уши.
– Здесь уже ничего нет. Я проверил, пока тебя ждал.
Слева, сквозь щит, я видел дрожащий смертеатр, их цвета разделялись и сливались. Справа был Пековин, он кренился и вращался, словно город из снов. Я сосредоточился на консоли, которая часто мигала надписью «ПОЖАЛУЙСТА, ПОКИНЬТЕ ЩИТ НЕМЕДЛЕННО» и пищала в такт миганию.
– Он начнет нас подозревать, – сказал я. – Возможно, это не лучшая идея. И я думаю, что меня вырвет, если только мы раньше не разобьемся.
– Тебя не вырвет. Тебя никогда не рвет.
Мотолет с визгом летел дальше, теряя высоту.
Меня вырвало после смерти родителей, и Пеллонхорк это видел. Ребенком меня порой тошнило от того, что он делал с животными. Он помнил лишь то, что хотел, но я помнил все.
Руки Пеллонхорка тряслись от натуги, удерживая рычаг.
– Отец всегда что-нибудь подозревает, – сказал он. – Он станет еще более подозрительным, если я не буду совершать подозрительные поступки. Я – дурное влияние, Алеф. И действовать должен соответственно.
Я закрыл глаза. У меня не получалось в нем разобраться. Так между нами было всегда. Я пытался получить из сложности простоту, а он превращал простое в сложное. Пеллонхорк был единственным человеком, когда-либо ставившим меня в тупик. Когда мы были детьми, его сложность происходила в основном из беспорядка в его голове, но теперь она казалась закаленной и осознанной.