Они кувыркались в центре тоннеля, снова и снова, как распаленные любовники. Рейзер хекнула, собрав все силы, плавник врезался в визор Милласко и соскользнул по нему. Ничего не случилось. Визор оказался слишком крепок. Инерция удара потащила ее руку по гладкой металлизированной щечной пластине и увлекла до самого подбородка, но плавник не пробил ни одну часть шлема.
Милласко не отпускал ее. Он сказал:
– Тр…
Рейзер почти не сознавала, что ее запястье соскальзывало все ниже, пока плавник не уперся в воротник костюма и не разрезал его вместе с шеей Милласко.
Он замер. Его глаза выпучились. Руки на талии Рейзер ослабли.
Она не меняла положения, и давление ее запястья было единственным, что сохраняло Милласко жизнь. В его расширенных глазах Рейзер читала полное понимание. Обезумевший тоннель вращался вокруг них.
Когда Рейзер начала отводить руку, он прижался к ней головой, пытаясь прожить хоть на секунду дольше.
Она позволила ему.
– Кто тебе платит, Милласко?
Он попытался заговорить, но изо рта выходила только кровь, чертившая спирали внутри его шлема. Его глаза начали кровоточить.
– Скажи, а то я тебя отпущу.
Он ответил кровью. Дожидаясь признания, Рейзер почувствовала копошение на талии.
Милласко ничего не пытался ей сказать. Он собирал силы, чтобы в последний раз рвануть ее экзоклапан.
Рейзер выдернула руку из разреза на его шее и увидела, как он немедленно выплеснулся наружу, расползаясь в клочья и цепляясь за вьющиеся остатки ее тросов и лент.
– Это тебе за Бейла, ублюдок, – всхлипнула она, хотя от Милласко не осталось ничего, что могло бы ее услышать.
Она обрезала все тросы, отпустила костюм с остатками тела Милласко и стала вращаться, вращаться, вращаться…
Тридцать. Алеф
Когда я вернулся к Пайреве, меня трясло. Я не смог утаить от нее то, что случилось.
– Что мне делать? – спросил я.
Она массировала мне плечи, прогоняя напряжение.
– Для начала тебе нужно понять, чем он занят. Он хочет, чтобы ты о чем-то узнал. Тебе не может угрожать опасность. Ты его старый друг.
– Никто не в безопасности от него, Пайрева.
– Если так, то это еще важнее. Разве нет?
Она, конечно же, была права. Пока Пайрева спала, я проник в его пьютерию, обнаружил записи убийств в его доме – это было несложно, он не слишком старательно их прятал – и всю ночь смотрел их. Утром я не стал рассказывать об этом Пайреве. Сказал, что, как обычно, лазал по порносфере. Наша с ней шутка. Я пошел на работу, но не мог сконцентрироваться на деле.
Следующей ночью и той, что была после нее, я продолжил смотреть убийства Пеллонхорка. Под конец у меня получалось воспринимать их так, как было бы до знакомства с Пайревой: без эмоций.
Все убийства происходили в одной и той же комнате. Я опознал в ней маленькую операционную рядом с медицинским блоком, который он оборудовал в своем доме. Там были операционные столы, наркозные установки и всевозможные инструменты. Некоторые из них были промышленными. При убийствах присутствовали врачи. Их лица всегда были скрыты масками, но я видел за пластиковыми визорами широко распахнутые глаза.
Несмотря на обстановку и инструменты, убийства не были чистыми. Пеллонхорк подводил своих жертв к порогу смерти, потом заставлял врачей привести их в чувство и начинал допрос:
– Что случилось? Что ты видел? На что это было похоже?
Каждый раз ответы приводили Пеллонхорка в ярость. Если полумертвые люди еще были способны на связную речь, они не говорили того, что он хотел услышать, поэтому он обвинял их во лжи и снова брался за инструменты, пока наконец всякая связность не пропадала и он, крича, не позволял им умереть. Это повторялось раз за разом и не переставало быть устрашающим.
В операционной было две двери. Одна была входом из основной части медблока, а вторая вела в маленькое закрытое помещение, комнату rv, которая, как я раньше предполагал, никогда еще не использовалась. Во время перерывов, ожидая, когда медики приведут жертву в чувство, Пеллонхорк заходил туда. Он всегда проводил там не менее получаса и всегда выходил успокоившимся.
Я исследовал записи и понял, что в комнате rv не было камер. Неясно было, использует ли он установленное там оборудование, чтобы экономить свое время, или просто сидит в тишине. Я обратился к Песни за подсказкой и, обнаружив, что это довольно частая фантазия, которая изредка все-таки воплощается в реальность, решил, что он, скорее всего, там онанирует.
Это объясняло и отсутствие камер, особенно ввиду того, что во всех остальных помещениях дома они были. Я не стал бы об этом больше думать, но однажды заметил, что, когда Пеллонхорк вышел из комнаты rv, его руки были забрызганы кровью. Я отмотал запись и обнаружил, что заходил он туда чистым.
Я вернулся еще дальше, пересмотрел все случаи, когда он пользовался комнатой, и увидел, что на его хирургическом халате не раз появлялись новые брызги крови поверх тех пятен, что он посадил в операционной. Я пересчитывал их.
Пайреве я ни одну запись не показал и не особенно вдавался в детали, но убийства мы в конце концов обсудили.
– Может, он режет себя, – сказала она неровным голосом. Я удивился, насколько это ее потрясло, хотя она отлично знала о его подходе к бизнесу.
– Зачем ему это делать?
Она скорчила гримасу.
– Он может себя ненавидеть. Такое часто бывает.
– Только не Пеллонхорк. Он ненавидит всех остальных.
– Всех, кроме тебя, Алеф. Но это все равно может быть ненависть к себе.
– Или он просто сумасшедший.
Я сказал это впервые. Пайрева побледнела, и я склонился над столом, чтобы коснуться ее руки.
– Я не серьезно, – сказал я. – И вообще, не беспокойся. Здесь нет камер. Я регулярно проверяю. Мы можем говорить, что захотим.
После этого разговора я вернулся к архивам особняка, чтобы отыскать съемки монтажа комнаты rv, и обнаружил подробности установки двух капсул. В записях дома и циклолета были лакуны, которые в конце концов привели меня к реанимационному отделению городской больницы. Я отыскал тот день в больничной пьютерии и обнаружил, что там все стерто.
Я был уверен, что что-то упускаю, но не мог перегибать палку в поисках. Любое серьезное расследование вполне могло стать причиной контррасследования, которое не привело бы ко мне, потому что я был для этого слишком осторожен, но дало бы Пеллонхорку понять, что за ним шпионят.
Еженедельные встречи с Пеллонхорком становились все напряженнее. Я был уверен, что у меня на лбу написано: я все знаю. Но он был погружен в себя и немногословен, и, как только мы заканчивали говорить о делах, я быстро уходил.
Так я сбегал от него три недели подряд. В конце нашей четвертой встречи он остановил меня в дверях.
– Алеф, вернись и сядь. Мы еще не закончили.
Я сел. Стук моего сердца едва не заглушал его слова.
– Случилось кое-что важное. Случилось недавно. Я сказал бы тебе раньше, но предпринимал меры, и времени у меня не было. – Он нахмурился и решительно заявил: – Я не собираюсь умирать, Алеф.
Я замер. Неужели он думал, что я намереваюсь его убить? Не хотел ли он убить меня? Я не знал, что делать.
– Ты, кажется, не беспокоишься, Алеф. Тебе разве не интересно?
Я не собирался задавать ему вопросы. Он хотел именно этого – чтобы я сам себя завел в какую-то ловушку.
– Умирают все, – сказал я. – Средний возраст смерти в Системе составляет примерно пятьдесят один год и пять месяцев. Дольше всего живут обитатели Пены: их средний возраст смерти – пятьдесят…
– Да мне насрать. Я. Я. Мне двадцать пять лет и три месяца, и я не собираюсь умирать. Только не я. Богу Пеллонхорк не достанется, и Люциферу тоже.
Люцифер. Этого имени я не слышал со времен Геенны. Я не смог удержаться и спросил:
– О чем ты?
Он с силой потирал ладони. Они словно сражались одна с другой, пальцы шуршали, ногти царапали.
– Бог найдет выход, Алеф. Ему придется.
– Я не понимаю.
– Это ведь Он нас создал, так?
– Отец Благодатный говорил, что да. – Я осторожно нащупывал путь, удерживая числа в узде.
– Если я умру, Алеф, умрут все. Все. Он же не позволит такому случиться, правда? – Пеллонхорк пристально смотрел на меня. – Это ведь логично, да? Он не должен позволить умереть всем.
Мне следовало быть осторожным.
– Когда умирает каждый из нас, все остальные как будто уходят в ничто.
– Я не об этом, – жестко сказал он. – Он этого не допустит. Чтобы все умерли. Верно?
Он уже достал нож и раскрывал его. Я перевел взгляд с показавшегося лезвия на лицо Пеллонхорка и кивнул, спасая свою жизнь.
– Не допустит, – ответил я.
– Ха! – каркнул Пеллонхорк. – Да! Он у меня в руках.
Я никогда не видел его таким возбужденным. Пеллонхорк выдохнул – долгий, ужасающий звук – а потом, уже обычным тоном, сказал:
– Мне просто нужно было, чтобы ты это подтвердил. Кто, как не ты, а, Алеф? – Пеллонхорк подбросил нож высоко в воздух и без труда поймал за рукоять, все это время глядя на меня дикими глазами. Он убрал нож и продолжил: – Все устроено. Он знает. Все уже на месте, по всей Системе. Она полна семян.
Он резко замолчал и наступила тишина. В кабинете не было ничего, кроме тишины и его устрашающей улыбки.
Всего лишь сказав то, что я сказал, я совершил что-то ужасное. Стал причастен. Я знал это, хотя понятия не имел, к чему.
– О чем ты говоришь? – спросил я, собравшись с мыслями. – Что полно семян?
Пеллонхорк перешел на шепот.
– Об этом знаем только Он и я. Он найдет выход. Он пытается меня убить, но я Его переиграл. Теперь Он не даст мне умереть.
– Бог пытается тебя убить?
– Конечно, Он подсунул мне рак. По-другому у Него не получилось бы, потому что я слишком умен, так что Ему пришлось поступить вот так.
Он задрал рубашку, и я увидел у него на животе ее – темную, землистую, почти обыденную опухоль в окружении пошедшей неровными складками кожи. Пеллонхорк взял ее в руку – столько, сколько смог, – и сдавил так, что побелели костяшки пальцев. Излишек полез из кулака точно тесто. Я видел, как на лице Пеллонхорка проступает боль.