Она затуманила окно и прошла в свою спаленку, где надела визор и еще раз проверила оружие. Пробежалась по функциям визора. Данные поступали только изнутри квартиры. Дельта была полностью изолирована от внешнего мира. Ни информации, ни связи. И второго предупреждения не будет.
Дельта выключила весь свет и затемнила стекло визора. Теперь у нее осталось лишь ночное видение, зернистое и призрачное. Она примотала запасную линзу от визора к сковородке, чтобы та больше походила на голову, а ручку сковородки – к спинке стула, и передвинула его к окну, так, чтобы голову было видно. Потом устроилась вместе с пистолетом на втором стуле и сделала окно прозрачным. Она надеялась, что они слишком торопятся, чтобы различить обманку.
Что-то врезалось в дверь у нее за спиной.
На стекле возникла слеза прицела, и Дельте как раз хватило времени, чтобы сохранить изображение на визоре, прежде чем окно разлетелось, сковородка треснула, а стул опрокинулся назад и упал. Стена позади сковородки выбросила облачко обращенной в пыль краски.
Анализатор визора выдал ей линию огня и местоположение источника. Дельта синхронизировала с визором пистолет и отправила огнезаряд ровно по линии прицела снайпера. В дальнем доме осветилось окно, и мгновение спустя она услышала чмоканье и грохот взрыва.
За ее спиной снова послышался удар, и дверь начала подаваться. Дельта быстро отправила «Привет – перезвони мне» всем своим контактам, потом повесила пистолет на пояс, обернула руки полотенцами, выбросила за окно аварийный десантрос и выпрыгнула вслед за ним, лишь в последнюю секунду воспользовавшись полотенцами, чтобы замедлить падение.
Она ушла чисто. Вокруг никого не было. Дельта отбросила полотенца в темноту, но со светящимся тросом она ничего поделать не могла – он был создан, чтобы привлекать внимание спасателей. Окно напротив все еще озарялось пламенем. Снайпер должен был оставаться там достаточно долго, чтобы высмотреть результаты выстрела в прицел, а Дельта действовала стремительно. Его как минимум оглушило.
Она побежала. Если получится уйти на какое-то расстояние от дома, у нее появится шанс. Они заглушили связь в ее квартире, но доступ к Паксу и Воксу должен вернуться в любой момент. Ей нужно всего лишь добраться до Пакса.
Тридцать восемь. Алеф
Время шло и шло, а я так и не приблизился к решению. Через порталы Песни я смотрел на Геенну и видел, что та почти не изменилась. Она все еще казалась варварской – и все же единственным, о чем я вспоминал, был уют местной простоты, и мне становилось ясно, почему мои родители поселились там. Я вспоминал церковные песнопения и как наши голоса растворялись, сливаясь в единый сильный хор. Слова значили меньше, чем ощущение причастности к чему-то большему. Ощущение, приходившее ко мне, лишь когда я пел или слушал музыку. Хотя однажды, на короткое мгновение, я еще почувствовал его в соборе, множество лет назад, когда отец Шеол проповедовал и вся Геенна была едина – перед осуждением оркреста на смерть.
За пределами Геенны и неназываемой планеты все жители Системы знали, что за смертью не последует ничего. Знали, что у них будет лишь то, чего они сами достигли, и что, хоть несправедливость и вечна, для них она закончится в момент смерти. Они хотели большего, но знали, что большего не существует и не будет существовать никогда.
И все же, зная это, они проводили жизнь в Песни, в поисках бытия после смерти. В поисках невозможного.
Так вот же оно! Вот оно. Я неожиданно понял, что нашел искомое. Кроме его власти, ничто не отличало Пеллонхорка от прочих обитателей Системы. Мне просто нужно было предложить им то же, что я обещал ему.
На мгновение это показалось мне идеальным решением, но это мгновение прошло. Разумеется, даже мне было не под силу воплотить в жизнь настолько грандиозный план. Я мог только надеяться, что мое предложение удовлетворит Пеллонхорка в достаточной степени, чтобы он лег в rv.
И вот, в последнее утро выделенного мне срока и после бессонных дней и ночей в Песни, я вошел в его кабинет и сказал:
– Пеллонхорк, я могу все это сделать.
Здоровой рукой он наматывал на кулак цепь и распускал ее снова.
– Я знал, – ответил Пеллонхорк. – Я знал, что могу на тебя положиться, Алеф.
Он начал подтягивать себя на ноги. Пока он поднимался, слышалось какое-то жужжание, и я понял, что он приделал к цепи моторчик, превратив ее в лебедку.
Стоя, Пеллонхорк чуть клонился вперед. Он похудел по сравнению с нашей прошлой встречей несколькими неделями раньше и явно испытывал большее неудобство.
– Что случилось? – спросил я. – Ты ложился на операцию?
– На операцию? Чтобы дать Ему шанс добраться до меня во сне? Нет. Он и так изрядно старается. – Пеллонхорк задрал рубашку и показал мне какой-то новый корсет, который стягивал его торс так сильно, что едва позволял дышать. Там, где он заканчивался, кожа на горле была красной и опухшей из-за глубоко впившейся ткани. Морщась, Пеллонхорк коснулся здоровой рукой кнопки на своем поясе, и корсет заметно сжался.
Пеллонхорк издал тихий, но жуткий звук. Я никогда раньше не видел, чтобы он вот так показывал боль.
Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил:
– Пеллонхорк, ты уверен, что это хорошая идея?
– Скажи мне, как ты это сделаешь, – потребовал он. – Я хочу знать, как ты Его перехитрил.
– Тогда сядь и послушай.
На уме у меня была Пайрева, а не Пеллонхорк. Я стану таким же несгибаемым, как он, пообещал я себе.
Пеллонхорк опустился в кресло под звон цепи.
– Говори, – сказал он.
– Я думал об rv. Ты не можешь лечь туда один. Нельзя гарантировать, что единственная капсула продержится все необходимое нам время. Проблема в том, как обеспечить ее работу.
– Не тяни, Алеф.
– Какие бы планы мы ни строили, о единственной капсуле со временем могут забыть. А вот о сотне тысяч не забудут. Сотня тысяч капсул rv, Пеллонхорк, и созданная вокруг них организация, которая станет центром Системы.
Он сипло засмеялся. Я не мог понять, считает он меня сумасшедшим или каким-то образом догадался, что именно я собираюсь предложить. Когда дело касалось его, я мог поверить во что угодно.
– Я нашел неиссякаемый источник энергии и способ гарантировать сохранность твоей жизни. Проект получится масштабный, но в центре его будешь ты. Ты, Пеллонхорк, и только ты будешь тайным смыслом его существования.
Пеллонхорк начал улыбаться, и я понял, что говорю с ним именно так, как ему было нужно. Я излагал факты, но описывал Пеллонхорка как равного Богу.
– На планете Хлад существует идеальный для нас источник энергии. Там огромное, постоянно штормящее море. Капсула rv, получающая энергию от движения в этих океанах, не отключится никогда. И Хлад достаточно вместителен. Он сможет принять сотни тысяч капсул. И там уже есть инфраструктура – для добычи ядра с океанского дна.
– Шепот велик, – сказал он, – но на такое у нас денег не хватит.
– В этом-то и красота! – выкрикнул я. – Платить станем не мы. Платить станут нам. Появится организация, которая будет поддерживать работу капсул и доставлять туда твоих спутников-спящих. Она будет выше и правительств, и законов, и администраты. Она будет тем, чего хотят все.
Я репетировал эту речь часами, отрабатывал интонацию, жесты. Пайрева наблюдала за мной, направляла меня. Мне следовало быть подобным проповеднику, а моим аргументам – быть неотразимыми. На кону стояла наша с Пайревой жизнь.
– Она охватит всю Систему и будет безукоризненна, идеальна. Она никогда не устареет и не будет превзойдена.
Он склонялся вперед, баюкая обвисшую руку здоровой.
– Дальше. Говори дальше.
Снаружи бушевала импульсная гроза и небо как будто створаживалось. Я видел серно-желтые и фиолетовые цвета. Пайрева бы задохнулась при виде такой красоты, и на мгновение мне показалось, что и я могу разглядеть эту красоту. Она была как аномалия в поле данных, которая вдруг становилась совершенно понятной. Я обнаружил, что, сам того не замечая, подошел к окну. Мою прижатую к стеклу руку поприветствовала молния.
Моргая от яркой вспышки, я увидел отражение Пеллонхорка и повернулся к нему.
– Она даст каждому человеку в Системе – каждому – надежду на то, что получишь ты, шанс исцелиться от того, что должно их убить. На лекарство от смерти.
– В каком смысле «надежду»? – Его тон изменился.
– Для тебя, – поспешно ответил я, – это будет реальностью. Им хватит и сильной надежды.
Пайрева говорила, что я должен сосредоточиться, что жизненно важно, чтобы я все изложил правильно. Она понимала Пеллонхорка почти так же хорошо, как меня. О, как мне повезло. Я ее не потеряю.
Пеллонхорк вздохнул:
– Это хорошо. А мой бизнес?
– Шепот будет меняться и выживать. Та организация, о которой я говорю, должна находиться под моим контролем, но большинство денег достанется Шепоту, а денег, Пеллонхорк, будет много.
– Она протянет восемьдесят пять лет?
– Дольше. Она не может потерпеть крах.
Больше я ничего не говорил. Пайрева сказала мне, как подать эту историю таким образом, чтобы он не заинтересовался ее слабыми местами, и эта стратегия работала. Пеллонхорк не стал вдаваться в подробности. Но в наступившей тишине мне было сложно удержаться от того, чтобы заговорить, чтобы рассказать ему, сколько еще остается сделать. Чтобы признаться, что я не уверен, смогу ли с этим справиться.
За спиной у меня сверкали молнии, и моя тень растягивалась на весь кабинет. Пеллонхорк должен был принять решение немедленно. Он навалился на стол и теребил цепь, и я чувствовал себя так, будто снова пойман ею, оказавшись на этот раз между Пеллонхорком и жизнями Пайревы и нашего нерожденного ребенка, и даже множеством иных жизней.
– Все может потерпеть крах, – сказал он.
В отчаянии я представил себе Пайреву.