– Кроме этой организации. Разве не видишь? Она дает людям то, что раньше обещала религия, – жизнь после того, что могло быть смертью. Но то, что предлагаю я, будет существовать в реальности.
Глаза Пеллонхорка сузились, и я быстро поправился:
– Я имею в виду, в этой жизни. Каждый будет заинтересован в ее успехе. Она идеальна, и ты, Пеллонхорк, только ты будешь целью ее существования.
Наступила тишина. Дождь утихал. Мной все больше завладевала неуверенность, но, прежде чем я успел что-то сказать, Пеллонхорк запрокинул голову и с неожиданной силой прокричал:
– Да! Вот оно!
Он судорожно стиснул цепь, и я постарался не вздрогнуть.
– Ты уверен, что Он не водит тебя за нос? – прошипел Пеллонхорк.
– Да. – Я медлил. – Это будет дорого стоить, но я могу это сделать. Я могу.
Я боролся с желанием рассказать ему больше, объяснить, в чем заключаются трудности, но вспомнил поцелуй Пайревы и последние слова, которые она мне сказала: «Обрисуй ему все в общих чертах и скажи, что можешь со всем этим справиться. Я знаю, что ты можешь со всем этим справиться, Алеф. Больше ничего не говори».
Мне нужны были спящий Пеллонхорк, нераскрытые семена и жизнь с Пайревой. Только это меня и беспокоило. Я был уверен, что то, о чем я ему рассказал, сработает, но значение имели лишь Пайрева и наш с ней ребенок.
Думая о ней, я спросил:
– Ты сделаешь это?
Не знаю, сколько мне пришлось ждать, но в голове своей я вырастил целый лес и сосчитал все листья, пока они распускались, бурели и опадали.
– Сколько тебе нужно будет времени, чтобы все устроить?
– Десять лет. Но тебе нужно будет лечь в rv раньше, чтобы твое состояние стабилизировалось.
– Я лягу в rv на пять лет, Алеф. Потом посмотрю, что ты сделал, и решу, стоит ли мне возвращаться туда еще на восемьдесят.
Я уже думал о том покое, который ожидал меня в отсутствие Пеллонхорка, о рождении моего ребенка.
– Алеф, мне ведь ничто не угрожает в rv?
– Разумеется.
Он сделал несколько резких вдохов и выдохов. Его больная рука начинала превращаться в клешню, а голова – клониться влево.
– Мой отец и Лигат, – выпалил он, – я хочу, чтобы они тоже были в сохранности. Они должны быть здесь, когда я проснусь через пять лет. Пока твоя организация не заработает, я буду с ними в комнате для rv, у себя дома. Я установлю там капсулу.
Что-то странное было в том, как он мне об этом рассказывал, и в том, как он на меня смотрел, и я понял, что Пеллонхорк был к этому полностью подготовлен. Его не удивило, что я нашел решение. Все это время он вовсе не тянул с признанием собственной болезни. Он готовился.
И еще он готовил меня. Все это время он доверял мне. Он верил в меня абсолютно, и я испытывал к нему восхитительно теплое чувство.
Я взял его за руки, здоровую и больную. Мы были близки как никогда, побратимы и друзья детства. Мы были неразделимы. В ответ он сдавил мою руку здоровой, но острые ногти его клешни поранили мне вторую ладонь.
Я покинул его кабинет, паря от счастья, и провел остаток дня, закрывая и передавая в другие руки свои проекты на Этаже. Когда я закончил, на улице уже было темно и снова сухо. Город бывал великолепен ранним вечером, когда игра химических веществ окрашивала заходящее солнце в приглушенные цвета. Я шел домой, предчувствуя перемены. Через день-два Пеллонхорк ляжет в rv, а несколько месяцев спустя у меня родится ребенок. Пяти лет может не хватить на то, чтобы устроить все, но я был уверен, что смогу предъявить Пеллонхорку достаточно удовлетворительные результаты, которые убедят его вернуться в капсулу rv.
Да, все шло хорошо. Солнце медленно уходило за горизонт, и все люмы ярко горели. В приземном воздухе висела легкая розовая дымка, а в вышине было заметно слабое медное мерцание. Я как будто только что прибыл на эту планету. Так много лет прошло с тех пор, как мы с Пеллонхорком прилетели сюда. И вот теперь он умирал, а я протягивал руку в вечность.
Проходившие мимо люди улыбались мне. Я не сразу понял, что они всего лишь отвечают на мою собственную улыбку. Я зашагал быстрее, до боли желая увидеть Пайреву, поделиться с ней тем, что сказал мне Пеллонхорк.
Внезапно меня настигло осознание, что я больше не ребенок. Я попробовал представить, что бы подумали теперь обо мне мои родители. У самых дверей я со странным чувством ностальгии вспомнил о Геенне.
Пайрева выглядела утомленной; беременность тяжело на ней сказывалась. Она поцеловала меня и, когда мы сели есть, сказала:
– Наш ребенок… я беспокоюсь, Алеф.
– Для этого нет причин. Все идет хорошо. С ним все будет в порядке. Я для всего найду решение.
– Ты уверен?
– Ты говорила, что веришь в меня. Это твоя вера придает мне силы. – Я взял ее за руки. – Я сделаю это. Пайрева, ты для меня важнее всего. Важнее всего. Ты же знаешь, что все, что я делаю, – это ради тебя и нашего ребенка.
А потом я почему-то спросил:
– Ты разговаривала с Пеллонхорком?
Он никогда бы не стал об этом рассказывать, но я подозревал, что Пеллонхорк нам завидует. Конечно же, он знал о беременности Пайревы. Он поздравил меня, но я не смог прочитать его чувства.
Она кивнула.
Я пытался совладать с громкостью своего голоса.
– Что он тебе сказал?
Не провел ли он какую-нибудь гееннскую богосвязь между нашим счастьем и своим раком? Иногда я видел, как он шепчется с Пайревой. Она ни разу не рассказывала мне, что они обсуждали, говорила только, что это касается Этажа.
– Он говорил, что такой срок в rv может быть небезопасен. Говорил, что, если умрет он, умрут все.
– С ним ничего не случится, и с нами тоже. Наш ребенок в безопасности.
– Спасибо, Алеф. – Она сжала мою ладонь. – Ты ведь меня любишь, правда?
– Больше всего на свете.
– И это сработает?
– Да. Да.
На следующее утро мы расстались на Этаже. Это был последний день ее работы там. У меня был кабинет в другой части здания, но я заметил деятельность в кабинете Пеллонхорка и заглянул туда посмотреть, что происходит. Дверь была открыта, а в кресле Пеллонхорка сидел и махал мне мужчина, которого я никогда раньше не видел.
– Алеф, – позвал он. – Я вас ждал. Проходите, проходите. Не нужно бояться. Всё в порядке. Закройте за собой дверь.
Я сделал так, как он сказал, а потом спросил:
– Где Пеллонхорк?
– Присядьте, пожалуйста. Меня зовут Малах.
Я слышал о Малахе, хотя никогда с ним не встречался. Он был одним из ближайших помощников Лигата. Малах успешно пережил смену власти. Пеллонхорк всегда был осмотрительным и предлагал самым верным солдатам своих врагов возможность в краткие сроки продемонстрировать ему такую же верность, и лучшие из них всегда этой возможностью пользовались. Малах был одним из них. Он был коренастым, с обожженной кожей обитателя диких земель, но офисный костюм, который он носил, ему шел. Ему было где-то около тридцати лет. Я предположил, что где-то пять из них он занимался грязной работой, а еще десять – перепоручал убийства кому-то другому.
– Наслышан, – сказал я.
Малах улыбнулся. Я заметил, что цепи на столе не было, хотя штырь, к которому она крепилась, остался на месте. На стенах висела новая монитория, а окно затуманивалось розоватым сиянием. Малах обживал место, не избавляясь при этом ото всех следов Пеллонхорка.
– Пеллонхорк сказал мне, что вы быстро приспособитесь, – сообщил он. – Я буду здесь, пока он не вернется. Пять лет, так?
– Изначально пять.
Он кивнул. Малах не был дураком. Ему хотелось чувствовать себя здесь в безопасности, но он не хотел чересчур расслабляться. Я почти не сомневался, что он будет на этом месте и пять лет спустя, а с ним – и Шепот. А потом Малах отойдет в сторону или продолжит работу – в зависимости от того, что прикажет ему Пеллонхорк. Все знали, что случилось с Кало.
– Вы хотите сообщить мне что-то еще? – спросил он. – Или что-то узнать?
– Нет.
Значит, для временного отсутствия Пеллонхорка все уже было подготовлено, а я просто узнал об этом последним. Пеллонхорк скрыл это от меня и от Пайревы. Он создал параллельную структуру для засевания Системы и еще одну, дублирующую, администрацию для Шепота, а я, занятый другим, об этом совершенно не подозревал. И моя любимая – тоже.
Я начал сомневаться в себе. Если я был слеп настолько, что не заметил этого, то что еще я упустил?
– Хорошо, – сказал Малах, отвлекаясь. – Приятно было наконец с вами познакомиться, Алеф. Он хочет, чтобы вы прибыли к нему домой в полдень. То есть сейчас. Вас ожидает циклолет.
И он отпустил меня жестом.
Спускаясь к площадке для циклолетов, я пытался расслабиться. Не в чем было винить себя или Пайреву. Ты не упустил ничего значимого, говорил я себе. И только посмотри, чего ты собираешься достичь.
Городской щит работал надежно, что успокаивало; циклолет содрогнулся, вырвавшись из него на волне заряженного воздуха. Во время посадки на задворках особняка Пеллонхорка меня настигло странное воспоминание о том дне, когда я прилетел сюда с Итаном Дреймом и обрек Мадлен на смерть, а самого Дрейма – на что-то куда менее милосердное.
В шлюзе меня ожидал личный помощник Пеллонхорка, Флориэль, и это меня встревожило. Пеллонхорк всегда встречал меня лично. Я гадал, насколько очевидно мое беспокойство. Как бы хорошо я ни справлялся с внешними аномалиями, для меня был очень важен устоявшийся порядок, и Пеллонхорк об этом знал. Линзы Флориэля были затуманены. Он был солдатом и, как того требовала профессия, никому не доверял. Мне он не нравился.
– Где он? – спросил я.
– Ожидает вас. Пойдемте.
Я начал дышать в ритм своим шагам – стрессовая привычка, появившаяся у меня в последнее время, – и ничего не ответил Флориэлю. Если бы он хотел что-то сказать, то сказал бы. Если бы я задал вопрос, а он не ответил, это стало бы демонстрацией моей слабости.