Рейзер была шокирована, но в то же время испытывала странный восторг.
– Что? Ты убил ее?
– Нет.
– Ты подстроил ее смерть? Намеренно?
– Да.
Рейзер была убеждена, что он в это верит. Но не начинала ли и она сама верить Алефу?
– Давай сделаем перерыв, Алеф. Ты ни о чем не спрашивал меня. Разве тебе не хочется поговорить о чем-то другом?
– А о чем еще говорить?
– Не знаю. О платформе? О том, сколько времени мы еще здесь проведем, пока нас не снимут? О чем угодно, Алеф.
– Говорить о чем-то имеет смысл, только когда присутствует нечто неизвестное.
– А ты, конечно, знаешь все, – съязвила она.
– То, что я знаю, я знать не хочу. – Ей показалось, что голос Алефа дрогнул, хотя убедиться в этом было невозможно. Иногда казалось, что в этом голосе нет ничего, кроме отчаянных эмоций, в то время как в его словах их не было вовсе. Так существовали эти эмоции или Рейзер просто хотела, чтобы они существовали?
– Пайрева, – сказал он вдруг. – Пеллонхорк…
– Конечно. Прости. – Рейзер машинально взяла его за руку. Та была безвольной. Она отпустила ее. – Чем ты займешься, когда мы отсюда выберемся?
– У меня есть только мой сарк и Песнь. Я буду там.
– Но ты говоришь, что создал «ПослеЖизнь». Тебе ведь, наверное, нужно ей руководить. Или хотя бы присматривать за ней. Это же такое великое изобретение, тебе наверняка хочется быть к нему причастным.
Ничего. Может, она его подловила? Но это был не вопрос.
– Алеф, разве тебе не нужно ей руководить?
– Нет. Это было только ради Пайревы. Она умерла. «ПослеЖизнь» больше не нужна.
Таллен не интересовался Алефом. Он проводил время, ухаживая за платформой, которая постепенно восстанавливала стабильность. Его сопровождали Беата и Лоуд, и разговоры с ними все еще успокаивали его, пусть и не так, как раньше.
– Как вы себя чувствуете, Таллен? – спросила Беата.
Ее лицо казалось пустым. И поза теперь выглядела другой, возможно, менее уверенной. Но вопрос был словно отягощен заботой. Или это ему показалось?
– Вы не устали? – спросил Лоуд.
– Нет, – ответил он. – Я свободен от импульсов. Я снова понимаю себя.
Платформу он теперь понимал почти идеально. Алеф настроил его имплантаты так, что признаки поломки ощущались как тепло и удовольствие, и лечить платформу было приятно. Ходьба радовала его. Мехи поторапливали. Коридоры были ярко освещенными и надежными. Челомехи шагали по бокам от него, словно верные спутники.
Спустя какое-то время Беата спросила:
– Вы скучаете по клетке?
– Нет, – сказал Таллен. – Это была часть программы, которую в меня внедрили. Теперь мне хорошо без нее. – Он подвел мехов к дефекту в одном из резервуаров, и, когда те занялись починкой, Лоуд задал неожиданный вопрос:
– Таллен, что такое воспоминания?
Беата отступила на несколько шагов, повернулась к Лоуду и спросила у него:
– Почему мы этим интересуемся?
Таллен остановился и посмотрел на челомехов. Впервые они не обращали на него внимания. Они глядели друг на друга.
– Ты обладаешь воспоминаниями, Беата?
– Я обладаю временной базой данных о Таллене и постоянной базой данных о платформе. Я обладаю способностью учиться и адаптироваться.
– Я обладаю воспоминаниями, – сказал Лоуд. – Я обладаю печалью. Таллен, что такое печаль? Это то же самое, что воспоминания?
Таллен не знал, что сказать, как отреагировать. Мехи закончили работу над дефектом, а он чувствовал себя немного опустошенным. Он до сих пор не привык заново к настоящим ощущениям тела и разума.
– Печали без воспоминаний не бывает, – ответил он Лоуду.
Лоуд начал подрагивать.
– Значит, память – это плохо?
– Нет, – сказал Таллен, хотя это казалось ему неподходящим ответом.
– Я не понимаю, Лоуд, – сказала Беата. – Твои базы данных, должно быть, повреждены.
На ее лице стремительно сменялись выражения.
– Диксемексид оставил что-то во мне, – сказал Лоуд. – Может, это печаль?
Он пошел дальше. Таллен с Беатой двинулись следом. Таллен осознал, что раньше впереди всегда шел он. Коридоры освещались перед Лоудом и темнели за их спинами.
– Их технология, должно быть, превзошла нашу, Лоуд, – предположил Таллен. – Окукливание челомеха. Не знаю, что изменил в тебе приход Диксемексида или его уход, но помочь я не могу. Прости.
Они долго шли молча. Неужели челомехи размышляли?
В конце концов Таллен сказал:
– Тебе нужно поделиться этим, Лоуд. Я не знаю, что для тебя сделать. Может, однажды Диксемексид вернется.
Хотя, после Пеллонхорка, захочется ли неназываемой планете снова выходить на контакт?
– Я не помню его, – сказал Лоуд, – но обладаю его воспоминаниями. Воспоминаниями о печали. Как такое возможно?
– Печаль – это человеческое, – ответил Таллен, не останавливаясь, – а делиться – в человеческой природе.
– Я хочу ею поделиться, – сказал Лоуд.
И Беата немедленно ответила своему компаньону:
– Я хочу ее разделить.
– Но я не могу, – сказал Лоуд.
– И я тоже не могу, – сказала Беата.
– Мы оба одиноки, – сказали они хором.
– Это тоже человеческое, – объяснил Таллен. – Мне жаль.
Он обогнал их, почему-то не желая, чтобы они заметили слезы в его глазах. Слезы по челомехам? По себе?
– Нам всем жаль, – сказал ему вслед Лоуд.
– Но не все мы – люди, – сказала Беата.
Каждый день, когда Рейзер заканчивала беседу с ним, Алеф заползал в свой сарк и спал. Она наблюдала за ним. Из-за растрепанных волос и покрытых угрями щек он напоминал ребенка. В сарке, подозревала она, Алеф был настолько близок к покою, насколько это вообще было возможно.
– Давай вернемся к «ПослеЖизни», – сказала она как-то утром. – Расскажи мне, как был открыт нейрид.
– Он не был открыт.
Рейзер больше не испытывала нетерпения или недовольства в такие моменты.
– Значит, изобретен. Или создан. Расскажи мне, как ты это сделал. Или кто это сделал.
– Он не был создан или открыт.
Рейзер предприняла еще несколько попыток переформулировать вопрос, ничего не добилась и продолжила:
– Расскажи мне о секретных больницах, в которых лечат тех, за кого проголосовали.
– Больницы – это предпоследний этап цикла.
– Алеф, ты невозможен. Каков последний этап цикла?
– Последний этап – это история о возвращении.
Рейзер встала и начала ходить из стороны в сторону. Платформа покачивалась у нее под ногами.
– Я стараюсь помочь тебе, как могу. Ты что, намеренно так отвечаешь?
– Да. Я всегда отвечаю намеренно.
– Ладно, – сказала она, не в силах сдержать улыбку при виде его серьезного лица. – Каков первый этап цикла?
– Первый этап – это Жизнь.
– Тогда расскажи мне, что такое Жизнь.
– Жизнь – это созданная алгоритмами смесь собранной в Песни персональной информации и наблюдений сотрудников. – Он помолчал и добавил: – Рейзер – очень хороший сотрудник.
– Ты ведь Синт, да? – сказала она. – Я это знаю.
– То, что ты называешь Синт, является побуждающей программой, смоделированной на моей основе. Я слежу за ее работой и периодически вмешиваюсь. Она не называется «Синт». Ты любишь болтотреп.
В этот момент ей захотелось расплакаться. Если Алеф говорил правду, значит, ему удалось создать нечто, способное симулировать большую человечность, чем та, на которую он сам был способен.
– Синт – единственное, что у меня было настоящего, – прошептала она.
– Рейзер была важна для Синт. И для Алефа.
– Да. Теперь я это понимаю. – Она собралась с мыслями. Что там он начал рассказывать о Жизнях? – Разве Жизни не реальны, Алеф?
– Жизни реальны не в прямом смысле этого слова.
Сердце Рейзер билось неприятно быстро, одежда промокала от пота.
– Я не понимаю. Объясни подробнее.
– Ограниченный диапазон человеческих переживаний и реакций на раздражители перерабатывается в уникальные Жизни. Основными источниками информации являются Песнь, «ПравдивыеРассказы» и памятники писателей, работающих на «ПравдивыеРассказы». Вымышленная информация не используется.
Она больше не пугалась; она ничего не чувствовала.
– Но ведь нейрид… нейрид является источником информации.
Это был не вопрос.
– Алеф, что такое нейрид, если не источник информации? – Собственный голос словно доносился до нее издалека.
– Нейрид – это гипотетическое изобретение, объясняющее накопление информации о Жизни.
– Его не существует? – прошептала Рейзер в тихое шипение кондиционера. – Нейрид – это выдумка?
– Он важен. Нейрид подобен вере в кота в ящике.
– Поэтому ты говорил мне, что нейрид не был изобретен или открыт. Да?
– Важно все, но существует только Жизнь.
– Но Жизнь не реальна, Алеф. Ты сам сказал, что она не реальна.
Все, во что она верила. Все. Конечно, попадались люди, убежденные, что нейрид не работает, но не было никого, кто бы не верил, что он существует.
– Так реальна она или нет?
– Все Жизни существуют, – сказал Алеф. – Все до одной.
– А маньяк «ПослеЖизни»? Риалобон? А все эти сарки? А… – Она не могла продолжать. Система. Все в ней обращалось вокруг «ПослеЖизни». – Ты лжешь, Алеф. Ты не можешь не лгать.
Но это был не вопрос, и на этот раз Алеф сохранил молчание.
Таллен спал. Рейзер присела рядом с ним и пробежалась ладонью по золотистым волоскам на его руке. Он открыл глаза, зевнул и сел.
– Ты так и не рассказала мне об Алефе, – сказал он.
– Я никому не рассказываю о тех, о ком пишу.
– А обо мне ты пишешь?
Она рассмеялась.
– Нет. Ты все еще выглядишь усталым.
– Мне нравится ходить, – сказал Таллен. – И нравится, что есть к кому возвращаться.
Рейзер взяла его за руку.
– Тебе не хочется покончить с собой?
– Мне никогда этого не хотелось.
– Чем ты займешься, когда все это закончится? – спросила она и поразилась внезапному стуку своего сердца.