– Снова буду чинить вещи. Только не на Хладе. А ты?
– Я знаю, только как рассказывать истории.
– Значит, продолжишь странствовать, – сказал Таллен.
Намекал ли он на что-то? Рейзер не могла его прочесть. Возможно, разговоры с Алефом притупили ее чувствительность.
– У меня есть новый проект, и на него понадобится куча времени. Я могу работать над ним где угодно. – Она задалась вопросом, не фехтует ли сейчас с человеком, не подозревающим о риске травмы.
Он кивнул.
– Это ведь Алеф спас нас, да? Не только меня. Как думаешь, он знает, что делает? Или это все для него только игра?
– Он знает.
Она увлекла Таллена в постель, а после – вспомнила о Бейле и обо всех остальных, с кем спала и о ком писала. Но с Талленом она просто была, а не рассказывала его Синт как историю. Рейзер не знала, сам ли этот факт делал его другим или что-то еще, но между ними не было отстраненности. Она просто наслаждалась им. Может, этого и было достаточно. Ей давно уже не случалось хотеть самого человека, а не только его историю.
– Чему ты улыбаешься?
– Ничему, Таллен. Ты только посмотри на себя.
Она прикоснулась к гладкому металлу его головы и провела ладонью по бугристому канату позвоночника.
Таллен поймал ее руку и прижался к ней губами.
– Так ты расскажешь мне об Алефе?
– Не знаю, возможно ли о нем рассказать.
Сорок девять. Рейзер
Ее мнение о рассказах Алефа менялось от секунды к секунде. Теперь Рейзер была уверена, что сознательно он не врал, – но не был ли он сумасшедшим?
– Ты говорил мне, что не способен лгать, Алеф. Но разве ты не сказал Пеллонхорку, что найдешь для него лечение?
– Я думал, что смогу. Так я и сказал. Он просто невнимательно слушал.
– Расскажи мне подробнее о больницах.
– Когда объявляют о новом методе лечения, есть и недавно заболевшие. Больницы лечат недавно заболевших вместе с некоторыми людьми из сарков. Их выбирают случайно, а не голосованием. Голосование ни на что не влияет, однако ряд людей проходит процедуру и излечивается, и их хватает для поддержания иллюзии. Есть множество слоев прикрытия. Они требуют постоянного контроля, но теперь это не имеет значения. – Его взгляд метался по комнате. – Сарки сбрасывают и извлекают из моря, но Жизни не точны и не связаны с телами, и никого никогда не выбирают голосованием.
Похоже, его это не заботило. Рейзер расспрашивала его о Хладе, надеясь выцепить ложь в той части истории, которую знала лучше всего. Но история все равно складывалась. Инстинкты не обманули Бейла. Он запутался потому, что Алеф и Пеллонхорк работали как совместно, так и друг против друга. Они следовали порядку, заведенному еще их отцами, но Пеллонхорк был лидером, и худшим из всех них.
Тем не менее и Алеф участвовал в чудовищных преступлениях. Рейзер пыталась представить себе, как на него в самом начале истории повлияло убийство родителей.
И, если все это было правдой, значит, они с Пеллонхорком действовали и убивали в сговоре, пока Пеллонхорк втайне не связался с неназываемой планетой. Только там поняли правду о нем – поняли, что он способен уничтожить все. Только они предприняли меры. Вот из этого получилась бы история, подумала Рейзер. Но зачем неназываемой планете открываться для Системы? Они явно были более развиты технологически, но в то же время, похоже, их поддерживала духовность. Как такое было возможно? Рейзер всегда думала, что с развитием науки боговерие отмирает. На этом стояла Система. Но, может быть, людей могло связывать что-то не являвшееся ни боговерием Геенны, ни ложью – если это была ложь – «ПослеЖизни».
Диксемексид называл это Вопросом. Неужели все так просто? Мог ли смысл заключаться только в том, чтобы искать, стремиться и не знать ответа, даже не ждать его, а просто быть вместе в этом поиске?
Она отложила эту мысль на потом и спросила:
– Что ты будешь делать, Алеф?
– Я не знаю.
Ночью она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на спящего Таллена. Он говорил, что Алеф всех их спас, но и все, что было до этого, произошло с позволения Алефа и во многом при его активном участии. Алеф был загадкой. Он не был ни хорошим, ни плохим – он был и тем и другим одновременно.
Что создало Пеллонхорка? Гены, превратности жизни и случай, как и всех остальных людей; но чем бы он стал, если бы не повстречался с таким уникальным созданием, как Алеф? И чем стал бы Алеф без Пеллонхорка?
Рейзер вспомнила о Бейле, о Мэрли, о Таллене, обо всех, с кем ее столкнула жизнь. О своей матери. Они сделали ее той, кем она была. Они все были в ней, были частью ее.
Таллен заворочался во сне; приглушенный потолочный свет играл на плоти и металле, из-за чего он казался незавершенным.
Алеф говорил о конструировании Жизней, о том, что называл мифом об уникальности трагедии. Возможно, он был прав, возможно, ничего нового не случалось. Значение имело лишь разделение переживаний. Сочувствие и принятие, рассказывание и выслушивание.
Но не для Пеллонхорка. Перспектива смерти довела его до безумия. Он не доверял даже Алефу, который сделал бы ради него что угодно, и поэтому ввел в уравнение собственную любовницу, которая соблазнила Алефа.
Но вместо того, чтобы укрепить его контроль над Алефом, это вбило между ними клин.
Оба они готовились к встрече на платформе. Пеллонхорк использовал Мэрли, чтобы доставить на платформу своих наемников, но Алеф узнал об этом и точно так же использовал Мэрли, чтобы привести сюда Рейзер. Более того – Алеф знал, что Пеллонхорк за ним следит, поэтому с помощью Рейзер навел Пеллонхорка на Мэрли много лет назад. Что еще мог сделать Алеф ради манипуляции Пеллонхорком в этой многолетней игре в человеческие шахматы – и что мог сделать Пеллонхорк? Рейзер сомневалась, что когда-нибудь разберется в этом полностью.
Итак, хотя Пеллонхорк не знал конкретно о ней, он знал, что у Алефа будет агент, и, чтобы его найти, Шепот послал Десиса. А Алеф, в свою очередь, не был уверен в Таллене, пока того не похитили, хоть и знал, что на платформе будет кто-то, подосланный Шепотом. Но Алеф был так близок. Если бы он прислал Рейзер на Хлад несколькими днями раньше и вышел на Таллена вместо Бейла, который был всего лишь пешкой, нужной, чтобы «спасти» подготовленного Таллена, все могло бы пойти иначе.
И сама Рейзер была пешкой в той же степени, в какой и агентом. Ее отобрали, подготовили и передвигали, ничего не рассказывая на случай, если Пеллонхорк ее выследит.
Все это было неразрывно связано, и все завершилось на платформе.
Мысли Рейзер закручивались вихрем. Во всем этом, если Алеф говорил правду, «ПослеЖизнь» была не более чем его орудием, выдуманным, чтобы сохранить любимую, которая его не любила, и ребенка, зачатого не от него. За пределами этой узкой функции «ПослеЖизнь» Алефа не заботила, и тем не менее она превратилась в чудесное ядро, вокруг которого обращалась целая Система.
Но – опять же, если Алеф говорил правду, – «ПослеЖизнь» была ложью. Из сарков выходили немногие, и никто – по итогам голосования. Если Алеф говорил правду, надежды больше не было. Всему в Песни, всему в Системе причиной была «ПослеЖизнь»: тревогам, клятвам, раскаяниям. Сколько же будет потеряно, если она перестанет существовать?
Без нее у самой Рейзер не останется ничего. «ПравдивыеРассказы» исчезнут вместе с остальными ПараСайтами. Она так и не смогла убедить себя, что у нее есть нейрид, но утешала уже и сама возможность этого, и еще вероятность, что ее мысли и опыт сохранятся даже после смерти. Что кто-то сможет познать ее.
Что все мы можем познать друг друга.
Может, это была и ложь, но она работала и могла продолжать работать, если только Алеф не позволит ей потерпеть крах. Имело ли значение, что это ложь, если она несла добро?
Таллен перекатился, зевнул, сел и спросил:
– Что такое? Ты плачешь. Что случилось?
Рейзер утерла глаза.
– Что бы ты сделал, Таллен, если бы все вдруг закончилось? Если бы не осталось ничего?
– У меня или у всех?
– Не знаю. Или так или так. Или все вместе.
Таллен внимательно посмотрел на нее.
– Не знаю, что он там рассказывает, но тебе, похоже, вредно общаться с Алефом.
– Скажи мне. Что бы ты сделал?
– Я не захотел бы справляться с этим в одиночку. Я захотел бы с кем-то поговорить.
Свет заиграл на его лбу, и Таллен сказал:
– Этот кто-то – я. Поговори со мной.
– Ты хороший парень, Таллен. Скажи мне, в клетке на палубе хватит места для двоих?
Он улыбнулся.
– Мне она больше не нужна.
– Она не для тебя.
Пять дней назад, карабкаясь вдоль палубы в плавскафе, Рейзер думала лишь о том, чтобы не упасть. Теперь, оглушенная визгом ветра и промокшая от волн, она вопила, переполненная жизнью.
– Как тебе? – прокричала она.
Притиснутый плечом к ее плечу Алеф не ответил.
– Ты говорил, что тебе нравилось играть с водой. – Ей пришлось замолчать и перевести дыхание. Вода рушилась на них отовсюду. Только прикосновение тел друг к другу служило хоть какой-то защитой.
– Вместе с отцом. Когда я был ребенком. – Необычность голоса Алефа терялась в вынужденном крике, и его манера разговора казалась почти нормальной.
– А как насчет твоей матери?
– Я любил ее. Она пекла печенье.
Морская вода стекала по палубе. Блистающие копья света скребли по металлу, заставляя балки сиять и наделяя заглушки труб радужными нимбами.
– Что ты чувствуешь, вспоминая их, Алеф?
– Мне грустно. Мне хорошо.
Огромная волна окатила их и отступила прочь. Рейзер отдышалась и прокричала:
– Я могу вспомнить их вместе с тобой. Я могу помочь.
– Зачем?
– Потому что они важны.
Она откашляла соленую воду.
– Они важны только для меня, – крикнул Алеф высоким и трескучим голосом.
Море яростно колыхалось, и казалось, что платформа опрокидывается. Рейзер улучила момент между волнами, чтобы прокричать: