— Видел… Кривая…
— Сам ты кривой! Нет, ну кривая, конечно… Но все-таки! Давай, лепи! А я пойду погуляю.
Он отошел на полсотни метров, зажмурился, подставив лицо солнцу, и засмеялся: «Ай, да я! Он теперь не оторвется. Вот и ладненько, вот и пускай себе… Да-а, но получается, что старый жрец не ошибся, да и старейшины тоже. А ведь как было обидно, когда они прямо в лицо заявили, что жизнь этого тощего чумазого мальчишки имеет несравнимо бoльшую ценность, чем жизнь всего рода (и моя — Семена Васильева — тоже!). И ведь не только сказали — не колеблясь отправили людей сражаться, и маленький, глуповатый, безжалостный старейшина Медведь пошел первым. Неужели вся эта кровь пролита не напрасно? Хотя если подойти к ситуации с философских позиций…»
Бродил Семен довольно долго, а когда у него окончательно замерзли ноги в мокрой обуви и захотелось есть настолько, что сырая мамонтятина стала казаться вполне привлекательной, он вернулся к кожаному шалашу. Заглянул внутрь, крякнул от удивления и засмеялся:
— Хочешь, я расскажу тебе байку из жизни другого мира? Жил-был один старый опытный геолог-поисковик. Он был очень увлеченным и восторженным человеком. Однажды он пошел в маршрут вместе с помощником — молодым парнем-студентом. Вдруг геолог увидел большую зону вторичных изменений с явными признаками оруденения. Он обрадовался и закричал напарнику: «Смотри, какая замечательная зона! Такие породы мне только во сне снятся!» Парень вздохнул и ответил: «А мне все больше бабы снятся». Вот так и ты…
Дело в том, что все свободное пространство жилища (примерно полтора квадратных метра) было заставлено фигурками… Ну, в общем, той самой скульптурой малых форм, которую археологи будущего назовут «палеолитическими Венерами». Позы у фигурок были разные. В том числе и такие, которые в будущем будут считаться непристойными.
Головастик и сам взирал на галерею своих творений с изрядным недоумением. Похоже, что он не очень-то ведал, что творил. Скорее всего, он задумался, отключился от реальности, как это водится у лоуринов за работой, и лепил, лепил, лепил… Первое, что приходило в голову. Точнее, через голову в пальцы.
— Я… Мне…
— Да ладно, парень! Все нормально! У тебя здорово получается! Давай пожуем мяса, да я схожу еще за глиной для тебя.
Никакой особой стыдливости или запретов в отношениях полов Семен до сих пор у лоуринов не заметил. Есть, правда, два табу: на связь с «сестрой», то есть женщиной своего тотема, и на половую жизнь подростка до посвящения в воины. Впрочем, никто не воспринимал эти правила как запреты — они были как бы совершенно естественными нормами жизни, как, скажем, привычка передвигаться с помощью ног, а не рук. Традиция обрекать подростков на воздержание почему-то издревле существует у всех мало-мальски развитых народов. С медицинской или физиологической позиции в этом нет ни малейшего смысла: созревают соответствующие железы и требуют, чтобы их немедленно пустили в дело. Парни шалеют от избытка половых гормонов, покрываются угрями и прыщами, видят эротические сны и оставляют желтые пятна на простынях. Чего ради, спрашивается? А — традиция! Ни-изя! А уж с девушками и их девственностью — вообще сплошной садизм и извращение. Но тут есть хоть какая-то социальная подоплека — им рожать, и желательно, чтобы у ребенка был вполне определенный папа. Если же общество допускает, что папа может быть и коллективным, женская доля заметна облегчается. В некотором смысле, конечно. По здравом размышлении получается, что со своей молодежью лоурины обращаются довольно гуманно: строго говоря, они даже не запрещают парням удовлетворять свои потребности, они просто не оставляют им на это ни сил, ни времени. Вот Головастик выпал из зверского режима тренировок, и гормоны начали о себе напоминать. Несмотря ни на какой стресс и депрессию.
Впрочем, парень все-таки устыдился и голых женщин больше не лепил. Зато на другой день взору единственного зрителя предстала тигриная голова, проработанная в деталях.
Местных саблезубов Семен вблизи не видел. Точнее, наблюдал только в своем пред— (или после?) смертном видении. Был ли это «глюк» или реально существующие объекты, он до сих пор так и не разобрался. Наяву он несколько раз замечал вдали характерные контуры, но таким же телосложением (пояс передних конечностей значительно массивнее заднего) обладают и пещерные медведи, так что полной уверенности не было. Здесь же все было сделано предельно четко.
— А ты откуда знаешь?! — удивился Семен.
— Видел… Когда был маленький. Охотники принесли…
— Ясно. А это что? Зачем?
Над ухом уходила наискосок в холку глубокая дырка. Это явно не было дефектом в работе — отверстие проделано тонким прутиком очень аккуратно.
— Рана. Их так добивают…
Дальнейшие расспросы позволили узнать кое-что новое и интересное. Охота на тигра организуется очень редко, носит сугубо ритуальный характер и ведется по строгим правилам. Зверя расстреливают специальными стрелами, однако эти гигантские кошки очень живучи, а спецстрел у охотников ограниченное количество. Больше нельзя, иначе получится как бы насилие над зверем — он не хочет добровольно отдаться охотникам, а его вроде как заставляют, что недопустимо. Живого, но потерявшего подвижность тигра добивают ударом копья, стоя с ним лицом к лицу. Он, конечно, в этот момент может и прыгнуть, может и лапой махнуть… В общем, страсти еще те.
Семен не без оснований подозревал, что их шалаш расположен не слишком далеко от тигриного логова (а у саблезубов бывает логово?), но решил, что особых поводов для беспокойства нет. Во-первых, эта зверюга вряд ли заинтересуется такой мелкой дичью, как человек. Во-вторых, кошачьи, как известно, ведут преимущественно ночной образ жизни, и столкнуться с ними днем шансов не много. И наконец, в-третьих: никакого оружия, кроме посоха, у него нет, так что в случае нападения результат будет известен заранее.
На третий день пребывания в «пустыне» Семен забрел довольно далеко от шалаша — километра на четыре, наверное. Ему удалось откопать в своих мозгах относительно свежую мысль, и он ее обдумывал, бредя зачем-то вверх по распадку, все дальше удаляясь от места жительства.
Теперь, когда раны заросли, а страсти почти улеглись, можно попытаться понять, что же с ним случилось там — под пытками в поселке хьюггов. Провал в памяти постепенно заполнился, и, к собственному ужасу, Семен во всех подробностях вспомнил, что и как творил после того, как дорвался до своего посоха. То, что это все произошло в действительности, сомнений не вызывало — тому имелась масса свидетелей, причем незаинтересованных. Скажем, те же бартоши откровенно завидовали, что такой замечательный монстр завелся среди лоуринов, а не среди них. Да-а… Так что же это было? Припадок? Кратковременный психоз? Может, он действительно давно болен и его надо лечить? Вдруг он однажды накинется на кого-нибудь? Тревожно и страшно иметь зверя в себе — что там всякие тигры, которые бродят где-то в степи… «Но кое-что утешительное за последнее время все-таки выявилось. Местные, конечно, с „измененными состояниями сознания“ обращаются запросто — для них все состояния нормальные. А вот в психиатрии, кажется, понимают еще меньше, чем я. Это с одной стороны. А с другой — вот этот Кунди… Ведь он явно психически ненормален — взгляд, движения, речь. И окружающие относятся к нему именно как к больному! То есть для них это не секрет, они это вполне понимают и на сей счет не заблуждаются. Вот только ни лечить, ни изолировать не хотят — он вроде как почти шаман и должен со своими бесами справиться сам. Это, впрочем, детали, главное же то, что меня-то они не считают подобным этому Кунди! То есть если у меня и психоз, то, по местным представлениям, не опасный, а скорее полезный. Вроде как у берсерка. Впрочем, эти скандинавские психи-токсикоманы уважением пользовались далеко не всегда и в конце концов были поставлены вне закона».
Свой жизнеутверждающий вывод Семен решил отметить небольшим мочеиспусканием и задрал подол рубахи. Ни «трусов», ни тем более штанов он не надел, поскольку день был почти по-летнему теплым, а таскать все это на себе — вы меня извините!
В общем, задрал он подол и уже было приступил к процессу, как в его многострадальных мозгах возникла отчетливая «мыслефраза», явно посланная прицельно и с малого расстояния. Она содержала удивление с оттенком (не более!) возмущения, вопрос и некое утверждение. Весьма приблизительно это все можно было перевести так: «Что ты творишь?! Это мое (наше) место!»
— Я ничего! Я — просто пописать! — испуганно отреагировал Семен и посмотрел по сторонам. Увиденное вызвало у него в первую очередь досаду на самого себя: «Ну, и дурак же ты, Сема! Самое большое чудо заключается в том, что ты умудрился так долго оставаться в живых в этом мире!»
Дело в том, что на склоне распадка метрах в пятидесяти стояли два здоровенных незнакомых волка и внимательно его рассматривали. Семен готов был увидеть поблизости еще десяток своих «братьев» — всю стаю, но, слава Богу, смог разглядеть лишь еще одного — довольно далеко, возле какого-то темного пятна или норы на склоне. Мысли заработали со скоростью свиста: «Скорее всего, я набрел прямо на волчье логово. Там, наверное, волчица, а это два самца. Где-то читал, что они иногда живут такими семейными группами. Значит, хотел помочиться, а они решили, что я собираюсь метить (то есть присваивать) территорию возле их жилья. А самая большая глупость, что я проявил испуг при первом контакте. Они же наверняка почувствовали! Бли-ин, надо срочно исправляться!»
— «Мне не нужно твое место. Я здесь иду (в том смысле, что просто двигаюсь, а оставаться не собираюсь)».
— «Ты знаешь, что это место — наше. Почему ты здесь?»
В мысленном посыле появился привкус презрения, и Семен понял — отчетливо и ясно, — что жизнь его висит на тонюсеньком волоске: и с одним-то таким волчарой не справиться (чудеса бывают редко и не повторяются), а их двое. Он это понял и перестал бояться: