Грамм семьсот — восемьсот самогонки они с Бизоном одолели в три приема — прямо из горлышка. Воин разомлел и сделался благодушным. Семену радостнее жить не стало, но все равно как-то полегчало — углы и шипы бытия перестали быть такими острыми.
— Зачем ты стрелял в него, Бизон? Это же не по правилам. — Семен расстелил на земле шкуру, разлегся на ней, закинул руки за голову и попытался любоваться вечерним небом. Получилось плохо — с неба смотрели остекленевшие выпученные глаза Кунди.
— А беса в себя пускать по правилам?! Законы же для людей! — беззаботно махнул рукой Бизон. — Видал, как от него стрела отскочила? А с такого-то расстояния насквозь пробить должна! Видал? А как ты ему палкой по ребрам врезал, а ему хоть бы хны — разве это по правилам? Говорю же, наколдовался он!
— И в результате помер, как миленький. Как все мы помрем…
— Да-а-а, кончилось его колдовство. Если бы оно еще немного продержалось, он бы тебя точно забил! Чего ты с ним, с мертвым-то, возился?
— Чего надо, того и возился. А колдовства никакого не было! — ляпнул Семен и подумал, что его, пожалуй, развозит.
— Как это не было, Семхон?! Знаю я эти штучки! Помнишь, мы в тебя с плота стреляли? И оба промазали — с тридцати-то шагов! Ты еще потом ругался. Но в тот раз стрелы увело в сторону, а в этот раз они просто не пробивают. У него кожа оказалась заколдованная!
— Да ни черта там не заколдовано! — буркнул Семен и вспомнил не то йогов, не то восточных монахов, которые якобы могли «концентрировать энергию» в точках тела так, что их и сабля не брала. — Сказки все это!
— Но ведь было же! Я сам видел! И ты…
— Ну, я… Знаешь что, Бизон?.. Вот у нас там, в будущем… читал я где-то…
— Что ты делал?!
— Не важно! Слышал я историю про одного… колдуна… Тьфу, ч-черт! Совсем мне тут мозги закомпостировали!
— Мозги?! Как это?
— Да ну тебя! Слушай лучше! Короче, один мужик придумал такую одежду… Ну, типа, хитрый способ выделки шкуры… В общем, пока в ней ходишь, бегаешь, прыгаешь — то-се, а когда резкая быстрая нагрузка…
— Кто-кто?
— Нагрузка, говорю!! Слушай и не перебивай! Нагрузка — это когда ударят тебя или стрельнут чем-нибудь. Так вот, когда такое дело, то она моментом как бы твердеет, понял?
— Это как у меня твердеет, когда бабу хорошую вижу, да?
— Ну, типа того. Быстро только, а потом р-раз — и опять мягкая!
— Да, так бывает — потом опять мягкий становится. Только не сразу.
— А эта шкура сразу! Моментом: р-раз — и твердая, а потом р-раз — и опять мягкая. Мужик собирался наладить из такой шкуры выпуск спортивной одежды — чтобы, значит, лыжники ноги не ломали.
— Н-ноги? Га-га! — засмеялся Бизон. — Одежда на ногах — гы-гы! На них-то зачем ее надевать?! Бегать-то как?
«Нет, — подумал Семен, — все-таки в этом пойле больше шестидесяти градусов. На фига я ему все это рассказываю? Его уже давно развезло. Впрочем, как и меня…»
Семен немного ошибся — Бизон икнул и вскинул голову:
— На Кунди никакой одежды не было! Он только краской обмазался. К-колдуны всегда так д-делают — я-а-а знаю!
— Не было, — согласился Семен. — Кожа на нем была. Тонкая… Под подбородком кончалась. Видел я — когда горло резать хотел… Ни черта не режется!
— Не-ет, Семхон! Эт-то ты что-то не того… Тогда уже колдовство кончилось. Ты ж завалил его? Завалил! З-значит, кончилось!
— Да ни хрена ничего не кончилось! Как ты не поймешь?! Эта штука твердеет только от сильной локализованной нагрузки — иначе как же в ней двигаться? Только когда выстрел или удар резкий…
— А если — гы-гы — не резкий? — вновь засмеялся туземец. — Если дубиной так медленно-медленно, тихо-тихо — со всего размаху? Тогда как? Гы-гы! Он же голый был, Семхон!
— Голый, голый, — кряхтел Семен, пытаясь встать на четвереньки. — Ща посмотрим.
Бизон попытался повторить его маневр, но не смог, а только плюхнулся задницей на землю. Это, впрочем, нимало его не расстроило — он только расхохотался:
— Не получается, Семхон! Заклинание говорить надо!
— Ща, ща, скажем! Ща, подъемное скажем… За мной повторяй! — Семен расставил пошире руки и ноги, приподнял голову и заревел мрачно и дико:
…Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов!..
— Ы-ы-ы! Помогает! — радостно промычал Бизон, помогая подняться Семену. — Давай дальше!
— Ща дам, — пообещал Семен и вцепился в рубаху Бизона. — Ща:
…Смело, товарищи, в ногу!
Духом окрепнем в борьбе!
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе!..
Бизон подпевал старательно и громко, но, поскольку слов он не понимал, ему приходилось просто попугайничать — пытаться воспроизвести звуки. Удачно и вовремя это получалось далеко не всегда. Зато он был сильнее и тяжелее Семена, за него было удобно держаться.
Они, шатаясь, побрели к центру поселка. Народ удивленно оборачивался, выползал из жилищ, толпа чумазых ребятишек за их спинами увеличивалась — они хихикали и показывали друг другу пальцами на орущих и качающихся дядей.
Семен все это видел и понимал. Его разум вновь разделился на две несмешивающиеся составляющие. Одна из них вела его усталое непослушное тело и драла глотку в мрачном кураже безумия. Другая часть печально и безнадежно взирала со стороны на все это безобразие: «Ничего не будет — местные простят. Я здесь и так достаточно накуролесил. В милицию, во всяком случае, не сдадут — совершенно точно. А куда мы идем и зачем? А все очень просто: надо найти труп Кунди и снять с него эту броню. Бр-р! И ничего не „брр!“ — ты, Сема, давным-давно весь в крови и дерьме — в своих и чужих. Пора уже привыкнуть! Зато сдерешь с него эту рубаху, и всем все станет ясно… Нет, не всем, конечно, а только тебе. Станет ясно, что тут сплошная чертовщина, бесовщина и прочая ерунда! Хотя, собственно, в этом и так никто не сомневается. Кроме тебя! Потому что так не бывает! Гибкую броню придумали братья Стругацкие — ее дон Румата носил. А потом, кажется, ее действительно сделали… Но, в любом случае, эта фигня, как минимум, из XXI века! А мы где?! Даже не в „минус“ двадцатом, а в „минус“ двухсотом! Или, может быть, это все-таки „едет крыша“, а? Волшебные камни, клыки бездны… А реально, конкретно-то что? А вот то! На Кунди тонкая, как кожа, рубаха в обтяжку. Может быть, даже комбинезон. Он пропускает воздух и влагу, его можно долго носить, не снимая… А спереди и на заднице (ха-ха!) должны быть дырки. Или клапаны — как же без этого?!»
Труп Кунди они нашли на прежнем месте. Кроме мух, его никто не трогал — совершенно точно. Окоченение уже началось. Закрыть ему глаза никто не удосужился.
Детальное обследование показало: на коже ничего нет. Кроме краски. Она, правда, почему-то размокла, раскисла и частично стекла с тела на землю. «А еще говорят, что мертвые не потеют, — мрачно усмехнулся Семен. — Похоже, я все-таки схожу с ума. Как там это называется? Не шизофрения ли?»
У него возникло желание вернуться к своему вигваму и прикончить остатки самогонки: нажраться, что называется, до «голубой воды». Бизон план одобрил, но выполнить они смогли только первую его половину — добраться до жилища. Перепуганная Ветка послушно отправилась доставать из поклажи последний бутылко-кувшин с самогонкой, но, когда она вернулась, могучие воины Черный Бизон и Семхон Длинная Лапа лежали, распластавшись на земле, и храпели хором — кто громче. Ветка вздохнула и с опаской посмотрела на небо: кажется, дождя не предвидится, значит, можно под крышу их не затаскивать — они такие тяжелые! Нужно только перекатить их на шкуры и чем-нибудь прикрыть сверху…
Утром голова болела по-страшному, но Семен с каким-то мазохистским удовольствием сказал ей: «Так тебе и надо!»
Пока он справлял нужду и умывался, Бизон проснулся и уковылял к месту своего проживания. Зарядку Семен делать не стал, от завтрака отказался. Вместо этого он выворотил из обкладки очага два гранитных булыжника — большой и маленький, — подстелил кусок шкуры, собрал осколки «небесного камня» и начал методично крошить и растирать их до состояния грубозернистого песка. Он раздробил все до последнего кусочка, а потом потребовал себе пустую чистую глиняную миску — вон ту, плоскую. Каменную крошку он ссыпал в посудину и пошел к ручью. Ветка, с любопытством и испугом наблюдавшая за его манипуляциями, отправилась следом.
Она довольно долго смотрела, как Семхон полощет останки реликвии в холодной воде, время от времени дуя на замерзшие пальцы. В конце концов не выдержала:
— Что это ты?
— Что-что, — пробурчал Семен, — шлих мою!
— Ших?! А кто это? Он где?
— Не ших, а шлих! Понимаешь… Вот, скажем, песок. Он состоит из разных крупинок. Одни из них тяжелые, а другие легкие. Как их отделить друг от друга? Люди будущего придумали такой способ. Вот видишь: желтые крупинки легче, и я их смываю водой. Сначала те, которые совсем легкие, потом более тяжелые. На дне остаются самые тяжелые песчинки. Это могут быть и кусочки металла, если он здесь есть.
— А что такое металл?
— Ты уже спрашивала когда-то. Я не могу тебе объяснить… Это примерно то, из чего сделан мой волшебный нож.
— Но в миске ничего такого не осталось, да?
— Не осталось… — вздохнул Семен.
Шлих он домыл до конца: на дне только полсотни темных зернышек магнетита и какого-то красноватого минерала. Он ругнулся, потряс замерзшими пальцами, чтобы прилила кровь, и попытался потоком воды разделить и этот остаток. Красные минеральчики остались, а магнетит ушел. «Сюда бы бинокулярный микроскоп, — уныло размышлял Семен. — Или хотя бы лупу. Впрочем, и так ясно, что это какие-то акцессорные минералы — гранаты, наверное. Вот только не помню: они тяжелее магнетита или легче? Впрочем, фигня это все — ничего тут нет…»
— Ничего тут нет, — сказал он вслух и собрался вылить содержимое своего импровизированного лотка. — Пусто!