Она смущенно повернула голову и наткнулась на взгляд Кангалиммы. Теперь глаза той казались совершенно серебряными, как будто до краев налитыми лунным светом, а рядом… а рядом полыхали два сгустка черного пламени.
Варя вздрогнула, запнулась, несколько капель молока выплеснулось через край… до нее долетел испуганный шепот отца, короткий вздох Василия… и в то же мгновение она поняла, что это не взор дьявола или ракшаса: это смотрит на нее Нараян. Верно, угасающее солнце придало его глазам такой страшный, нечеловеческий блеск. Но сердце все еще сжималось в испуге, и Варя успокоила его тем, что прилежно исполнила прежде неведомый ей, но отчего-то хорошо известный завершающий обряд: поставив чашу с молоком у ног Василия, она обмыла их и обтерла своими распущенными волосами, а потом вдруг, неожиданно для себя, приникла к ним губами.
Счастье, затопившее ее сердце в этот миг, было почти нестерпимо…
Василий вздрогнул, подхватил ее, прижал к себе, поцеловал – бережно, словно священнодействуя.
– О боги, чьи чудесны деяния! – послышался голос. – Да свершится ваша воля над этими людьми!
Едва ответив на поцелуй – так дрожали от близких восторженных слез губы, – Варя испуганно оглянулась. Почему-то показалось, что, поднимаясь, она толкнула какого-то человека, но за спиной никого не было, полянка просматривалась до самых джунглей. И все-таки Варю не оставляло ощущение, что вокруг толпится народ.
Она явственно слышала шуршанье одежд, шелест шагов, всплески смеха, неразборчивый шепот – как бывает в церкви, когда толпа гостей, собравшихся присутствовать на венчании, слышит последнее «Аминь!» священника и, не осмеливаясь нарушить тишину храма, шепотом поздравляет молодых, теснясь к ним поближе, чтобы выразить свою радость и умиление взглядом, прикосновением или чуть слышным словом привета.
Варенька слабо улыбнулась, благодаря, потом ликующее: «Горько!» – коснулось ее слуха, и не успела она удивиться, что в церкви кричат «Горько!», как губы Василия вновь припали к ее губам.
– Слажено! – торжествующе выкрикнул Бушуев, хлопая по плечам обоих «дружек», однако если Реджинальда от этого резко качнуло, то Нараян, казалось, даже и не заметил увесистого удара.
– Чего пялишься? – счастливо захохотал Бушуев, пьяный без вина от одного только облегчения, что столь удачно пристроил своенравную дочку. – Заведи себе такую же красавицу и целуйся сколько хошь, а на чужих женок попусту глядеть закон не велит! Ну что, ваше преосвященство, – обернулся он к Кангалимме, взирая на нее уже без всякого страха, как на близкого человека, почти что родню. – Благословите молодых и примите самую горячую мою благодарность…
– Берегите их… – прошелестел голос колдуньи, долетевший откуда-то издалека, и теперь все заметили, что ее больше нет на поляне.
Исчезла не только она – исчез и белый день. Вечер сгущался неудержимо, и его темное покрывало, без сомнения, было напоено сонными чарами, потому что Бушуев вдруг по-детски начал тереть глаза кулаками.
– Ежели сейчас не усну, то помру, как бог свят, помру, – пробормотал он вяло и побрел на заплетающихся ногах куда-то, неведомо к каким-то темным очертаниям с мерцающими огоньками. Вроде как это был сарай, хижина… Бушуева тянуло к жилью, и он облегченно вздохнул, когда заполз под какую-то низкую балку.
– Эй, Реджинальд, Нараян, подите сюда, здесь хо… – еще успел выдохнуть он, прежде чем рухнуть, как с обрыва, в глубочайшую сонную мглу, мягкую, обволакивающую.
Он уснул, так и не узнав, что Нараян исчез, а Реджинальд последовал его совету, и теперь они вдвоем спят без задних ног возле этого странного строения… которое было всего-навсего головою сиватерия.
Дерево ашоки
Желавшие уснуть давно уснули, желавшие уйти – ушли, а эти двое, желавшие любить друг друга, все так же стояли недвижимо на поляне. Была в этом некая особенная роскошь, утонченная радость: стоять, обнявшись, прильнув так крепко, что и малый ветерок не пробрался бы меж их телами, – просто стоять, незрячими глазами глядя в ночь, на темные джунгли, на небо, разукрашенное звездами. Теперь они могли не спешить: вся ночь была их, а за ночью следовала жизнь, которую они могут провести в объятиях друг друга – и никто ничего не посмеет им сказать. Они принадлежат друг другу на веки вечные, на все времена.
«Как, ну как же это случилось? – смятенно думал Василий. – Мы не знали друг друга всю жизнь, и вся наша жизнь вела нас друг к другу!»
Ему теперь нелепым казалось даже вспомнить о том, что Варя когда-то не нравилась ему, что он ее даже ненавидел. Чего врать-то себе? Она убила его наповал еще прежде, чем сказала слово, еще прежде, чем он увидел эту тень ресниц на щеке, прежде, чем дрогнули ее губы, заставляя задрожать его сердце. Сейчас ему казалось, будто, еще не зная, еще не видя, он уже любил ее, ждал встречи с нею. Еще до рождения, в этой жизни и в той, во все времена…
Время готовило их к встрече друг с другом. Василий невольно вздрогнул от этой мысли. Да, между ними двумя как будто стояло еще одно существо, взаимно ими рожденное. Это была их страсть, их взаимная страсть, и она забрала в свои руки полную власть над ними.
Страсть была нетерпелива. Она не желала ждать! Она мечтала слить их тела, и сердца, и губы, она хотела, чтобы на эти звезды они смотрели единым взором – ее взором! Страсть была полновластным владыкою, и ее рабы беспрекословно повиновались ей.
О нет, у них не было ни единой возможности противиться! Даже это единственное на поляне дерево, под которым они стояли, было не просто каким-то там дубом, нет – оно звалось ашоки, что означает – дерево любви, и, когда его листья зашелестели при дуновении ветра, они зашептали мантру любви.
У них не было пышного ложа, отделанного благовонным сандалом, да и не надобно им этого было, потому что каждый из них был ложем друг для друга. Он объял ее, как обод объемлет спицы, она обвивала его, как пелены обвивают новорожденного – и мертвого, и это было правдой: он рождался в ее объятиях, и умирал, и рождался вновь и вновь.
Мужчина и женщина словно две дощечки для добывания огня. Пламень, который возникает меж ними, и есть тот огонь, который дали людям боги. И приносящий на нем жертву равняется богам.
Луна заливала землю ослепительным белым светом, так что пара, творящая любовь под деревом ашоки, была ясно видна человеку, стоящему на краю поляны.
Да, этот человек видел все, от первого мгновения поцелуя. Притом соглядатай не только видел – он ощущал! Стоящему в тени казалось, что все это происходит с ним… но когда те двое замерли, оплетая друг друга телами, сливая биенье сердец, которые готовы были разорваться от любви, он улыбнулся, как улыбается человек, который не верит в счастье. Он знал, что людей, столь ненасытных в чувственных утехах, смерть делает подвластными себе. Он знал, что эти двое обречены умереть…
Он знал также, что смерть их станет и его смертью, и только это утешало его в кромешной тоске, которой он был объят, глядя на этих двоих, кои обречены умереть в один день.
Варя открыла глаза, когда солнце едва взошло. На поляне лежал туман, и ей показалось, что они с Василием накрыты огромным белым покрывалом, под которым вместе с ними прикорнули и поляна, и колонны старого храма, и совсем не страшный сейчас, а просто очень старый сиватериум, и самые джунгли, так же утомленные любовью, как была утомлена она.
Слезы навернулись на ее глаза, но это были не только слезы счастья.
Василий, значит, ничего не заметил, опьяненный желанием. То, что осознал бы и понял всякий мужчина, прошло незамеченным в этой буре чувств, а теперь его непробудный сон давал Варе мимолетную передышку. Если бы сейчас найти поблизости воду, и омыться, и вернуться к спящему супругу освеженной и чистой, может быть, он поверил бы, что она уже смыла с себя все следы нарушенного девичества?
Да неужели он и правда ничего не заметил?!
Варя тихо всхлипнула и осторожно поднялась, затаив дыхание и стараясь ни травинки не колыхнуть. Здесь должна быть вода, но где? Возможно, там, где расшумелись проснувшиеся птицы?
Она кое-как обмотала вокруг стана измятую голубую кисею, рассеянным взором поискала ленту, которую влетала в косу, но в конце концов забыла о ней и пошла искать воду, задумчиво касаясь пальцами ожерелья, вчерашнего дара Кангалиммы. Ожерелье так и оставалось на ней всю ночь.
А если она не отыщет воду? Если придется предстать перед мужем с повинной головою и сознаться в том, что…
В чем? В чем она собиралась сознаваться, если сама не понимала, что с нею произошло?
Варя всегда была своевольна и дерзка. Сколько себя помнила, ей никто не умел ничего запретить, а шумный гнев отца был чем-то вроде громовых раскатов и стрел молний: грохочет, сверкает, ослепляет, но попусту уходит в землю или ударяет в кого угодно, только не в дочку. Она делала только то, что хотела. Захотела – и поехала с отцом по всей Европе, а потом через Кавказ, и Персию, и Тибет, и Гималаи – в смертельно опасное путешествие, переодетая в мужскую одежду, привыкая следить за каждым словом, за каждым шагом, наблюдая мир, живущий вокруг, и все более страстно увлекаясь его разноцветьем.
Индия очаровала ее с первого мгновения – Варя даже и не пыталась противиться этому очарованию. Жизнь здесь была для нее игрой, и девушка искренне думала, что это она устанавливает правила сей игры: ездит куда хочет, встречается с кем хочет, доверяясь безоглядно этим темнооким людям, которые под пышным гостеприимством таили самое отвратительное коварство.
…Беда случилась с нею в доме магараджи Такура, которого и она сама, и отец считали достойнейшим человеком. Впрочем, очень может быть, что таковым он и оставался, ничего не ведая о том, что свершилось в его доме с иноземной гостьей. Она сама была отчасти виновата: ну зачем решилась курить хукку? Но княгиня-магарани курила на ее глазах, и ее дочери – тоже… Итак, она попробовала хукку – помнится, сразу закружилась голова, захотелось спать. Варя и пошла спать в отведенные ей, как гостье, отдельные покои на женской половине дома, и в эту ночь ей привиделся сон – самый прекрасный из всех снов, сравнимый только… сравнимый только с теми восхитительными ощущениями, которые она испытала нынче ночью в объятиях своего мужа. Разумеется! Ведь и в том сне он был с нею, он любил ее, он насыщал ее изголодавшееся по наслаждению тело и насыщался ею сам. Вот удивилась она, впервые увидев Василия! Едва удалось сдержать себя и не броситься ему в объятия. А он смотрел на нее таким ледяным, неузнающим взором!..