Что-то холодное соскальзывало с руки. Латунная рукавица ханды… последняя хитрость – меч… Эти слова больше ничего не значили для него, ничего.
Он сделал еще один неверный, колеблющийся шаг – и в этот миг что-то пронзило его левое плечо. Василий взревел от боли, качнулся, хватаясь за плечо, словно хотел сорвать тяжелую длань, вцепившуюся в него. Чудилось, боль, рука смерти, легла ему на плечо! Сознание вспыхнуло, ожило, мышцы напряглись. Он понял: в плечо попала стрела или нож. Его убивали сзади, предательски!
Василий повернулся, чтобы увидеть лицо этого последнего врага, убийцы, еще более коварного, чем сам магараджа…
Перед ним стоял Нараян.
И Василий еще успел рвануться к горлу этого предателя, прежде чем мрак овладел всем его существом.
Третья смерть
Прохладное дуновение коснулось лба, и Василий ощутил, что грудь его поднимается и в нее входит воздух. Он с болью закашлялся, словно это обыкновенное движение было чем-то забытым, непривычным… грудь, чудилось, замлела, оставаясь так долго каменно-неподвижной. Веки его трепетали, желая подняться. С невероятным усилием, словно приподнимая неимоверную тяжесть, Василий приоткрыл глаза и тотчас зажмурился снова, потому что нестерпимо яркий свет, заливавший мир, так и хлестнул по ним, выбив жгучие слезы.
Тысячами иголочек закололо все тело: это ожила в нем кровь, ринулась делать свое животворящее дело, однако Василий чувствовал, что еще далековато до того, чтобы обрести силы: слишком долго он пробыл в том мраке, который обрушился на него, когда стрела Нараяна пронзила ему плечо.
Но он все-таки жив, несмотря на все старания этого лживого существа погубить его, сперва предав, потом пронзив стрелой, потом… Потом, получается, вылечив от раны (Василий осторожно пошевелил плечом, но ощутил только слабую боль да сдавление тугой повязки) и снова вернув к жизни?..
А вот и он, уставился своими черными глазищами – насмешливо? Презрительно?
Василий только и мог, что простонал:
– Предатель!
– Бесхитростный скакун! – пробормотал Нараян. – Быстрый конь, что выигрывает награду своим умением! Боги наделили тебя силой и мужеством, но что ведомо тебе о темных замыслах и замыслах светлых?
Никто и никогда не осмеливался говорить с Василием Аверинцевым в таком тоне! Чего он совершенно не мог переносить, так это жалости и снисходительности к себе, а потому мгновенно сошел с ума от ярости и вскочил, забыв о боли и слабости, блистая ненавистью, словно остро отточенный клинок:
– Ты выстрелил мне в спину! Скажи, кто еще, кроме гнусного предателя, стреляет в спину человеку, против которого и без того выставлено целое войско?! Ты низко, подло, из-за угла пустил в меня стрелу…
– И спас тебе жизнь, – спокойно добавил Нараян. – Как неумелый боец в задоре хмельном, ты хотел победить всех врагов сразу и был бы повержен силой вазитвы, если бы я не вернул тебе сознание. Только сила и мудрость аскета, которыми ты не обладаешь, могут противостоять вазитве – да еще боль. Я должен был причинить тебе самую сильную боль, чтобы спасти тебя.
Василию всегда говорили, что он слишком покладист, да он и сам знал за собой эту готовность уступить разумным доводам. Ведь Нараян, черт бы подрал его непостижимую душу, совершенно прав, будь он трижды проклят! С содроганием вспомнил Василий ту страшную силу, которая сковала его по рукам и ногам, почти лишив сознания… путы ее были в одно мгновение ока рассечены лезвием боли!
Он нахмурился как мог свирепее, потому что нельзя же было так, сразу, ни с того ни с сего, дать Нараяну понять, что он готов отвести все свои войска с передовой, и угрюмо буркнул:
– Ты любишь морочить мне голову. Что за вазитву еще выдумал?
Эх, ну какая злая сила сделала глаза этого человека такими непроницаемыми, а его голос – таким невозмутимым?! Мраморное изваяние не казалось бы спокойнее, отвечая:
– Вазитва – это колдовская сила взгляда. Факиры, йоги, аскеты служат богам и в благодарность наделяются даром укрощать и даже убивать диких зверей одною лишь силою взгляда. Однако против человека сей дар богов направляют только дакини, жестокие и свирепые демоницы, составляющие свиту Баваны-Кали. Одна из них искушала тебя, но, не добравшись до твоего сердца, едва не погубила твое тело.
– Тамилла! – догадался Василий. – Дакини, о которой ты говоришь, – это Тамилла? Вот чертова кукла! Значит, это ее глазищи горели, как два кровавых огня? А я-то, признаться, думал, это сама Кали уставила на меня свои гляделки… правда, почему-то только две, а не три.
– Ты был недалек от истины, ибо Тамилла – земное воплощение Баваны-Кали во всех обрядах тхагов-душителей.
– Вот как? Но она уверяла меня, будто Варенька… будто они похитили Вареньку и меня, чтобы изображать Кали, жаждущую очищения от крови, – растерянно пробормотал Василий.
– Да, мало кто поистине понимает значение Кали! – вздохнул Нараян. – Мало кто может видеть ее без страха за свою жизнь. Кали черна, ибо она вход в пустоту. Ее чернота состоит из всех цветов и поглощает все цвета. Ее нагота привлекает и отталкивает. Ее три глаза означают, что она абсолютно властна над тремя составными частями времени: прошлым, настоящим и будущим. Ее руки простираются во все стороны света: на запад и восток, на север и юг. Ее высунутый язык говорит о чувственной и всепоглощающей природе… Но может ли кто-то представить себе, чтобы Кали пожелала очиститься от крови жертв, а значит, пожелала расстаться со своей сущностью?!
– О, будь она проклята! – вскричал Василий, безнадежно махнув рукой. – Я отчаялся понять, что тут к чему! Мне не до этого! Скажи, где моя жена? Ты знаешь? Она жива?
Нараян медленно кивнул.
– О, слава Господу! Эта тварь Тамилла подсунула мне ожерелье Кангалиммы, будто бы поднятое со дна крокодильего рва, куда в порыве отчаяния бросилась Варенька. Но я не поверил, я заставил себя не поверить ей, иначе умер бы на месте! Но где она? Скажи, если знаешь!
– Чандра во дворце магараджи Такура, – произнес Нараян, и Василию показалось, будто он получил удар тяжеленной палицей в подбрюшье.
Он слепо рванулся куда-то вперед, но рука Нараяна уперлась ему в грудь.
– Не бойся. Магараджа сластолюбив, но он не тронет Чандру. Иначе он заключит в объятия огонь жестокий, голыми руками схватит кобру!
– Полегче… – выдохнул с ненавистью Василий, и Нараян, взглянув в его побелевшие от ярости глаза, счел необходимым пояснить:
– Кали не простит своему жрецу любовной связи с другой богиней, тем более – со светлой Чандрой. Магараджа мог участвовать в обрядах детей Луны, надев на себя лживую личину, однако любодействовать он может только с демоницами, подобными Тамилле. Но медлить и слишком успокаиваться не стоит. То, что для нас, детей Луны, – смысл существования, для служителей Кали всего лишь жертвенная солома на алтаре Агни.
– Ты говоришь о смысле существования, – тихо проговорил Василий. – О каком смысле? Какого существования? Научи меня хотя бы малости: видеть смысл в твоих поступках! Ты дважды спасал жизнь Вареньке – нет, трижды, ведь и от душителей ты хотел спасти ее, только они оказались хитрее. И вот в ту минуту, когда ей снова грозит смертельная неведомая опасность, ты… – Он осекся, мучительно подбирая слова, потому что мысли текли вразброд. – Я не спрашиваю, как ты вытащил меня из страшного подземелья. Я не спрашиваю, как ты излечил рану, которую сам нанес мне, – излечил почти бесследно! – Василий потер пальцами левое плечо, боль из которого стремительно улетучивалась, оставляя по себе лишь легкое онемение. – Но, похоже, настало время объяснить мне, настало время сказать, почему сейчас, когда она в плену у этого беспощадного человека, ты спасаешь не ее, а меня?!
Острая молния сверкнула в глазах Нараяна, ноздри слегка дрогнули.
– Ты смутил меня, господин, – сказал он, и Василий вздрогнул, впервые услышав в голосе Нараяна отзвук покорности. – Я забыл о том, что вам, европейцам, нужно всегда знать, что происходит и зачем. О да, прежде всего – зачем! Для нас ведь все просто: Карма ведет, Карма движет, Карма берет, Карма следует, Карма связывает, Карма отпускает, Карма дает, Карма никогда не находится в покое! Нам достаточно во всем и всегда следовать путем своей Кармы. Но ты живешь не божественной волею, а волею себя самого, случайностью, прихотью своей судьбы… Что же, ты вправе знать, и я поведаю тебе, если желаешь, наши тайны, однако не взыщи, если мой рассказ покажется тебе краток. У меня и у тебя нет времени на долгое повествование, ведь твоя жизнь по-прежнему в опасности, а жизнь богини сейчас зависит от твоей жизни!
– Богини?! – пробормотал Василий.
Нараян кивнул:
– Чандры. Твоей жены.
– Значит… О господи! Значит, Тамилла все-таки говорила правду. Она была воплощением богини!
– Я служу обоим мирам – небу и земле. Магараджа Такура и Тамилла служат только темной, подземной патале, где живут темные демоны и наги, противостоящие небесным богам. Там ложь произрастает, как трава, из коей добывают яд, который когда-нибудь уничтожит Вселенную! Аруса… Аруса, вспомни это имя! Вспомни все, что было с тобою в лунную ночь, и подумай: разве это похоже на кровавые жертвоприношения Кали?! Что было там еще, кроме божественной страсти, которая зажгла в ваших телах и сердцах неугасимый огонь, соединивший вас навеки и позволивший воскресить все, чему следовало остаться в безднах забвения?
– Да, страсть! – прошептал Василий, чувствуя, как оживают воспоминания. – Страсть и красота! Значит, правда, что ты похитил меня в той рыбацкой деревушке для участия в обряде? А где ты нашел Вареньку?
– Чандру отыскал магараджа Такура. Mы долгое время думали, что он один из детей Луны, однако он лишь надевал на себя лживую личину, а сам был одержим желанием принести нашу богиню на алтарь Кали. Дравиды ненавидели ариев и всегда враждовали с их исконными богами.
– Арии? – переспросил Василий. – Авеста, Заратуштра… арии… что-то я читал такое, ей-богу, только не помню!