В эту минуту Василий убедился в том, что русское утверждение: «Упомяни о черте, а он уж тут!» – как нельзя более жизненно и на просторах Индостана.
Окружавшие его джунгли, чудилось, раздвинулись, и целая туча всадников показалась между деревьями. Они были в полном боевом облачении, а их яркие бирюзовые глаза и светлая кожа яснее ясного свидетельствовали, что это бхилли собственной персоною. Похоже, появление Василия тоже явилось для них неожиданностью, потому что какое-то мгновение они разглядывали его, оторопев, но вдруг воздели копья и с диким воем ринулись к нему.
«Ну, похоже, все», – хладнокровно подумал Василий.
Он мигом оценил боевую ситуацию и принял единственное верное решение – отступил перед превосходящими силами противника. Подняв коня в дыбки, развернул его – и помчался куда глаза глядят.
Он несся через овраги и кустарники, время от времени оборачиваясь в робкой надежде, что погоня отстала, однако этот жалкий огонечек тотчас угасал под свирепым ветром очевидности: преследователи не только не отставали, но неуклонно нагоняли его. Чем быстрее летел Василий, тем отчетливее ощущал, что конь выбивается из сил. Четверо бхилли, вооруженных самыми длинными копьями, сидевших верхом на каких-то гигантских конях, более схожих величиной и резвостью с верблюдами, наконец до того приблизились к Василию, что их пронзительные крики надрывали его слух. Похоже было, что он окончательно пропал. Неподалеку возвышалась стена джунглей, но Василий прекрасно понимал, сколько там преимуществ будет у этих лесных обитателей, а потому поглядел в другую сторону.
Серая широкая трещина простиралась там, указывая на овраг, слишком широкий для того, чтобы усталый конь мог через него перескочить. Выбора не было: Василий направил коня с обрыва… уже в полете с ужасом вспомнив о ловкости, с которой бхилли одолевают самые страшные пропасти. И если конь, а то и он сам переломают ноги…
По счастью, этого не произошло. Вылетев из седла, Василий успел сжаться в комок и упал довольно удачно. И все-таки удар о сухую, твердую землю был так силен, что из носа и ушей у него хлынула кровь, а перед глазами поплыло багровое марево. Вскочив, первым делом ринулся к коню. У того был рот в крови – порван удилами – и две раны на крупе, к счастью, небольшие. Скакун изнемогал от усталости, заплетался ногами, но тоже был жив и цел!
Василий подхватил свою саблю, выпавшую при прыжке, и попытался было вскочить в седло, как вдруг дал себе труд взглянуть на стены оврага и едва не закричал от бессильной ярости. Все они были усеяны бхилли, и оставалось только дивиться, как эти люди – и их огромные кони! – умудряются преспокойно спускаться по почти отвесным стенам. Всех опережал могучий всадник, и конь под ним был – истинный зверь. Очевидно, это приближался предводитель бхилли, вознамерившийся собственноручно принести жертву Махадеве-Шиве. Его кольчуга, поножи и тюрбан, украшенный свирепой чакрой, составили бы гордость любой этнографической коллекции.
Василий вскинул саблю, понимая, что это его первый (а может быть, и последний!) противник, и намереваясь дорого продать свою жизнь, хотя его оружие казалось детской игрушкой против меча этого богатыря. Однако сабля выпала у него из рук, когда бледно-голубые (не пламенно-бирюзовые, нет!) глаза вождя обратились на него, а знакомый голос высокомерно произнес:
– Какого черта?! Куда ты так спешишь, дружище Бэзил?
Василий только и мог, что перекреститься… Однако морок не исчез, а как бы раздвоился: в овраг, оседая на задние ноги, съехал еще один конь, всадник коего выглядел не менее живописно и устрашающе. Потрясая табаром и огромным кулачищем, он грозно взревел:
– Что? У Прошки задрожали ножки? А где дочь моя? Варька? Или забыл, что жена не гусли: поиграв, на стенку не повесишь?
Вот теперь Василий поверил, что ему не мнится!
Он переходил из объятий в объятия, и в конце концов ему стало казаться, что он колода карт, которую наперебой тасуют не только Бушуев и Реджинальд, но даже и воины-бхилли. Похоже, все они были в равном восторге от встречи с Василием, тем паче что почти не сомневались в его гибели. Оказалось, что за семь или восемь дней, пока он пытался освободить Вареньку, а вместо этого попался в ловушку Нараяна, его друзья отнюдь не теряли времени! Прежде всего Реджинальд отбросил прочь то почтение, с каким прежде относился к магарадже Такура, и дал себе труд пораскинуть умом. Результатом сего напряженного действия был однозначный вывод: если не во всех, то во многих злоключениях путешественников не прямо, так косвенно повинен именно сей льстивый, лживый, двуличный, сладкий до приторности индус. Не тратя времени даром, Реджинальд явился в становище бхилли и просил помощи, так что в ту же ночь, когда Василий в полубеспамятстве висел над разинутой крокодильей пастью, немалое войско выступило к замку Такура. А через сутки оно осадило крепость. Однако магараджа был весьма искушен в умении обводить своих врагов вокруг пальца! Еще через двое суток Реджинальд снял осаду, получив «неопровержимые» доказательства, что замок пуст. В это время весь гарнизон во главе с магараджей затаился в бесконечных подземельях дворца… Отряд бхилли повернул назад несолоно хлебавши, не зная, где искать врага, однако Реджинальд оставил нескольких соглядатаев, которые вскоре доставили ему новые вести: в опустевшем дворце появились люди, магараджа вернулся в Такур, очевидно, для того, чтобы принять участие в торжественном сожжении трупа своего врага-чужеземца. В этом слухи сходились. В дальнейшем – были противоречивы: труп чужестранца сожгли; бросили в Гангу; зарыли в землю; отдали на съедение шакалам, после чего призрак его начал бродить по дорогам и пугать добрых людей. В костер, зажженный для иноземца, бросилась красавица чужестранка; магараджа остановил ее в последнюю минуту и заточил в свой гарем; красавицу похитили посланцы богов, нарочно спустившиеся для этого с небес; красавицу похитили не посланцы богов и не демоны, а какой-то факир, или колдун, или раджа-йог, обладающий почти сверхъестественной силою.
Несмотря на противоречивость сведений, и Бушуеву, и Реджинальду было совершенно ясно: Варя все еще в беде, в беде теперь и Василий, однако где искать, как выручать, известно одному Господу Богу…
И тут, заметив, как приуныл побратим-чужеземец, тот самый бхилли, который некогда спас его из пропасти, подал совет, настолько дельный и простой, что Реджинальд за голову схватился, дивясь, как он сам до этого не додумался. Впрочем, его трудно винить: ведь мысль обратиться за помощью к колдунье куда скорее могла прийти туземцу-дикарю, чем скептически настроенному британцу! Надо сказать, однако, что скепсис Реджинальда уже дал преизрядную трещину. Во всяком случае, чиновник Ост-Индской компании безропотно облачился в доспехи бхилли-воина, нацепив на себя некие знаки отличия, приличествующие вождю, и двинул свой отряд к логовищу Кангалиммы, намереваясь не добром, так угро-зами…
– Уж не вздумали ли вы испугать меня, злосчастные чужеземцы, и те, кто служит им?
Голос, чудилось, раздался с небес.
Бхилли простерлись ниц – кто где стоял, даже не дав себе труда вылезти из оврага. Всадники спрыгивали с коней и падали на колени:
– Мать, старая мать! Прости нас, старая мать!..
И Василий понял, что он еще не отучился удивляться.
Как ни поразило его внезапное, ошеломляющее появление сэра Реджинальда и Бушуева в виде предводителей отряда воинственных бхилли, возникновение на краю обрыва высокой тощей фигуры в шафраново-красных, летящих по ветру, словно языки пламени, одеяниях, с желтыми прядями, вьющимися вокруг головы, словно стая разъяренных змей, было равнозначно выстрелу в лоб. Во всяком случае, на какое-то мгновение Василий вновь ощутил себя тем же хладным, безгласным, беспомощным трупом, каким он был несколько часов назад… по милости Нараяна.
Нараян! Воспоминание об этом ненавистном имени подействовало на Василия подобно крику павлина на берегу Ганги.
Он не помнил, как взлетел над распростертыми бхилли, как оказался на краю обрыва рядом с Кангалиммой и увидел, что они находятся совсем недалеко от ее обиталища: среди деревьев белели развалины храма.
Значит, окольная дорога привела его на другую сторону холма с атласной травой так незаметно, что он даже и не подозревал, насколько близок к цели! И, внезапно обретя уверенность, отбросив прочь сомнения, он резко спросил:
– Где моя жена?
В кожаной маске, облегающей кости черепа, ничто не дрогнуло.
Выцветшие до белизны глаза смотрели почти безжизненно:
– Где твоя жена? Кто она? Я ее не знаю.
– Ты должна вспомнить, – настойчиво сказал Василий. – Прошло всего несколько дней с тех пор, как ты свершила над нами обряд.
– Всего несколько дней? – глумливо перебила старуха. – И она уже сбежала от тебя? Ну-ну… верно, ты оказался не лучшим из мужей, если надоел ей так скоро. Но не огорчайся. Нельзя полагаться на верность женщины: сердце женщины – это сердце гиены.
– Ты говоришь, конечно же, о себе? – с той же интонацией осведомился Василий.
– У тебя острый язык, и мне нравится твоя смелость! – хмыкнула колдунья. – Смотри: эти несчастные валяются передо мной в грязи, а у тебя хватает духу пререкаться со старой Кангалиммой! Да, мне по сердцу твоя смелость. Поэтому я не уничтожу тебя на месте и даже не обращу в трусливого шакала. Я дам тебе один совет: любовь – это то, от чего надо держаться подальше. Запомни это, иноземец… и прощай!
Василий успел вцепиться в ее руку прежде, чем старуха отвернулась, чтобы уйти. Ощущение было диковинное: словно он ухватился за ледяное змеиное тело и за сухую ветку враз… вдобавок Василию показалось, что он как бы выдернул старуху из воздуха, с которым она уже готова была слиться, чтобы исчезнуть без следа.
– Держаться подальше от любви? – усмехнулся Василий. – Может быть, когда мне сравняется триста лет, как тебе, я тоже буду так думать, а пока…
– Триста?! – перебила его старуха, и впервые Василию почудились некие отзвуки жизни в этом мертвенном голосе: это было явное возмущение. – Триста!.. Ну, все равно, как бы ни было: за эти годы я усвоила некую истину. И сейчас хотела бы сказать тебе: когда глупец, на свое несчастье, овладевает знанием, оно уничтожает его удачливый жребий, разбивает ему голову!