- Чего стыдно? - повел плечами Гриць. - Я за правду. Разве за нее стыдно?
- Да я же пошутил, - стал оправдываться Павло.
- А она шуток не понимает. Мала еще, - показал на сестренку Грицько.
Ударил громкий колокол, время приниматься всем за работу, а прежней смене идти на отдых, и Варка сказала:
- Приходите к нам. Не стесняйтесь. Приходите вечером, когда отец будет дома. Пусть еще и он с вами поговорит.
- Спасибо, зайду, - сказал Павло и побежал к себе.
Там его дожидался какой-то капитан, разложив на камне топографическую карту. Увидев Павла, он вскочил и представился:
- Званцев Алексей. Представитель войск связи.
- Добро. Чем могу служить? - спросил Павло.
- Прошу обойти траншеями эту высоту, - показал Званцев на карте. - Тут будет главный пункт связи. Хоть кабель и пролегает глубоко, но его могут повредить земляные работы. А мы будем наращивать еще новые линии. Здесь получится что-то наподобие подземного адмиралтейства связи. Так сказать, воображаемый и невидимый шпиль адмиралтейства. Как золотая игла в Ленинграде. Вам приходилось ее видеть?
- Так вы из Ленинграда? - обрадовался Павло.
- Да. Я закончил в Ленинграде училище связи на Суворовском проспекте, - заметил Званцев.
- А я медицинский закончил, - сказал Павло. - Выходит, мы с вами почти земляки по Ленинграду?
- Получается, что так, - сказал Званцев и снова напомнил: - Прошу не забыть эту высоту. А завтра сюда придут мои связисты.
- Не забуду и сменному офицеру передам, - заверил Павло и распрощался с капитаном.
Больше Павло его не видел, не встречал, хотя воевали почти рядом. Только не раз слыхал по близким и дальним проводам его фамилию. То там, то здесь в самые трудные дни обороны тихо и скупо телеграфисты выговаривали: «Званцев приказал! Докладывайте Званцеву. Просите Званцева, без него не можем. Званцев для вас все сделает. Уничтожен кабель? Званцев даст вам радио. Только шифруйте разговор».
И не знал Павло и не думал, что его судьба так горько переплетется с судьбой Алексея Званцева там, на Херсонесском маяке, в трагический последний день обороны Севастополя. Одно знал Павло - война неумолимо надвигается на Севастополь. И он настойчиво учил матросов перевязывать раны, оказывать первую медицинскую помощь, объяснял, как остановить кровотечение, что делать при переломах ног и рук, как вести себя во время контузии. Он каждый день проводил учения с санитарами и санинструкторами, добиваясь того, чтобы они как можно лучше овладели профессией спасителя человеческой жизни в бою. И они овладевали этой трудной, но благородной профессией, время от времени посещая переполненные госпитали, куда прибывали раненые из Одессы и Южного фронта. Теперь раненые лежали не только в Севастополе, но и по всем санаториям Южного берега Крыма. В царских дворцах Ливадии, в Ялте, Гурзуфе и Алуште. Если не хватало санаториев, их клали в школах, казармах, а самых тяжелых отправляли на Кавказ и дальше, в глубь страны.
На сердце было горько. Немцы все дальше и дальше лезли на восток. Пали Киев, Полтава, Харьков. Доживала последние дни находящаяся в осаде Одесса, начал героическую оборону Ленинград. Немцы вышли на Перекоп и встали на пороге Крыма. Тогда отпала необходимость оборонять Одессу - и Приморская армия оставила ее однажды темной ночью, прибыв морем в Севастополь на помощь морякам. Обогащенные опытом обороны Одессы, приморцы прямо с кораблей двинулись под Перекоп и заняли новые позиции в голой степи у Турецкого вала, войдя в контакт с соседней армией, занимающей правый фланг за Джанкоем и растянувшейся на восток до Арабатской стрелки и Керченского полуострова. На помощь пехотинцам вышли из Севастополя батальоны морской пехоты. Зная немецкую тактику рваться в стык армий, командование укрепило этот стык ударными резервами военных моряков.
Севастополь был спокоен. Фронт стоял от него далеко, на Перекопе. Оружейная школа, в которой служил Павло, дала для фронта достойное пополнение, а специалисты эвакуировались на Кавказ, где была организована новая школа. В Севастополе из медработников школы остались только врач Павло Заброда, один фельдшер да несколько санинструкторов. Полковник Горпищенко хорошо присмотрелся к Павлу и, увидев в нем твердый характер, хорошую выдержку и волю, оставил его при опустевшем училище (сам он тоже остался здесь, ожидая новое пополнение из морской пехоты).
Павло все реже виделся с Оксаной, и это его волновало. В квартире Горностаев, куда он часто забегал, всегда заставал вечно хлопотливую и озабоченную Варку с младшими детьми, но обеих дочек не мог застать. Платон Горностай с Ольгой работали и жили теперь на Морзаводе. Оксана всю ночь была в типографии, пока не выходили свежие газеты. Днем она бежала в морской госпиталь, помогала присматривать за ранеными. Павло днем не мог к ней приходить - хватало и своих дел. Разве при таком полковнике, как Горпищенко, выскочишь куда-нибудь из школы хоть на минутку? Где уж там!
С кораблей прибывало новое пополнение, и Павло неотлучно должен был находиться в своей санчасти, подбирая для рот и батальонов санинструкторов и санитаров. Иногда, вечерами, он выбегал в город и прохаживался вдоль высоких стен типографии на улице Фрунзе, где грохотали машины и приторно пахло краской и свежими газетами. За черными, плотно затемненными окнами работала Оксана, и врача всегда тянуло в эту сторону. Где бы он ни ходил, где бы ни бывал в Севастополе, он все равно оказывался у типографии.
Однажды не выдержал и зашел в проходную, не зная, что скажет вахтеру.
- Документ! - сказал седоусый вахтер, преграждая путь карабином.
Павло вынул удостоверение личности, подал усатому. Тот оседлал синеватый нос очками в железной оправе, прочел и уже более ласково спросил:
- Горпищенко? Он! Ох молодец! Когда-то и я у него служил баталером. Крут, да правдив. В обиду матроса не даст…
- О, не даст, - в тон старику прибавил Павло.
- А вам к кому? - спросил старик.
- К директору, а если его нет, то в наборный, - объяснил Павло.
- Эге, - свистнул беззубым ртом охранник. - Нету директора.
- А где же?
- Где все. На Перекопе, - махнул рукой усатый в сторону Северной бухты, где находилось кладбище героев первой обороны, густо усеянное железными крестами. - Все там. Под метелку замели всех мужиков. Одни девки да подростки остались. Да еще такие вот, как я…
- Мне, собственно, газетку свежую, завтрашнюю, взглянуть, - сказал Павло первое, что пришло на ум. - Какая сводка Совинформбюро? Есть уже про наш Крымский фронт?
- Есть, - глухо ответил старик. - Там написано - тяжелые бои на подступах к Крыму, а читать надо так: на Перекопе наше дело - труба. Раз тяжелые, значит, сдадим скоро и Перекоп… Так везде было. Как только услышишь про тяжелые бои, так и знай, что завтра сдадим… Так и Одесса пала, и Днепропетровск, и Киев, и Харьков. Куда же дальше, чтоб тебя холера задавила?!
- Дальше, дед, Москва, - твердо сказал Павло.
- Думаешь, не сдадим? - вопросительно блеснул глазами старик.
- Не можем. Вот как не можем, - провел ребром ладони по горлу Павло. - Была Москва и будет… Факт!
- Факт? - с большой надеждой переспросил дед.
- Точно! - рубанул рукой воздух Павло и спросил: - Так я могу пройти?
- Проходи, коли так. Проходи. Вот только пропуск выпишу, - сказал старик и черкнул на квитанционной книжке фамилию Павла, приказав: - Да не забудь печать поставить, когда обратно пойдешь.
- Ладно, - бросил Павло и прошмыгнул в каменный двор, изрытый глубокими траншеями, куда, вероятно, прятались от бомбежки рабочие.
Павло был немного знаком с печатным делом, когда-то в Ленинграде не раз в типографии грузил со студентами тяжелые рулоны бумаги, зарабатывая себе на жизнь. И теперь сразу же припомнил порядок размещения цехов: наборный, стереотип и цинкография, печатный, брошюровочный, переплетный, экспедиция. А здесь как? Он прошел в первую узенькую дверь и оказался среди гула огромных и маленьких машин, поглощавших полотна белой бумаги, складывающих целые кипы готовых газет, листы брошюр и книг, цветастые плакаты и обращения городского комитета партии и командования. Были здесь обращения на немецком, румынском и итальянском языках, которые сбрасывались с самолетов войскам противника. Павло взял одно на немецком языке возле крайней машины, прочитал первое слово - «зольдатен» - и неприятно поморщился. Сделалось противно, словно схватил что-то мерзкое и ядовитое…
Возле машин стояли пожилые женщины и девушки. Они уже заметили молодого моряка и с любопытством его рассматривали, готовые в любой миг дать объяснение, если он что-либо спросит. Но моряк быстро шел дальше, ловко лавируя между кипами бумаги и рядами высоких машин. Подумал: «И как они в таком гуле слышат сигнал воздушной тревоги? Как узнают, что над Севастополем снова падают бомбы? Наверное, у них своя сигнализация. Опасно. Тут для Оксаны опасно. А что поделаешь? Все в опасности. Куда ты ее запрячешь, свою Оксану? Заберешь к себе в школу? Ого! Горпищенко так тебя надраит, что и своих не узнаешь».
В ручном наборном было тихо. За наклонными кассами стояли женщины, девушки и несколько стариков, извлекая правой рукой из полных ящичков по одной букве. В левой они держали блестящую верстатку, на которую и укладывали букву к букве. Павло быстро оглядел всех работниц и не нашел среди них Оксаны. Не нашел и растерялся. Это длилось одно мгновение. Но его растерянность сразу заметили, и к Павлу подбежал начальник цеха:
- Вам что, товарищ капитан?
Павло, не задумываясь, ответил:
- Сводку Совинформбюро… Ясно?
- Ясно! - козырнул начальник и подал ему еще влажный оттиск сводки.
Павло пробежал его глазами, покачал головой.
- Плохо, товарищ капитан, - сказал начальник цеха. - Очень плохо. Уже и у нас на Перекопе началось. Ну, как вы думаете, что там будет, на Перекопе?
- Война!
- Я знаю, что война, но на чьей стороне?
- Кто сильнее.
- А разве не на той, на чьей правда?