Из-за приоткрытой двери парнишку так обдало жаром и огнем, словно кто-то толкнул его в грудь. Так вот он какой, этот Мишко! В самое пекло убежал, не испугался, а Грицько боится. Нет, надо и ему привыкать к войне, надо как-то вырываться понемногу из этого убежища, когда бомбят и обстреливают, и смотреть, что там на улице творится. Мишко же побежал… Вот пусть только матери опять сделают укол и она уснет, так Грицько и минутки не усидит. Он что-нибудь да придумает, чтобы прорваться на улицу и хоть краешком глаза посмотреть на Севастополь. Разве для того ему матросы подарили бескозырку, чтобы он сидел с ней в бомбоубежище, где одни женщины да дети? Нет, не для этого…
А смелый адъютант, у которого уже вошло в привычку бывать ежедневно среди бомб и снарядов, переждал какое-то мгновение в свежей воронке налет авиации, понял, куда падают снаряды, и побежал напрямик к порту. Где пригибаясь, где ползком, а все-таки выбрался на главную улицу и оттуда свернул на Лабораторное шоссе, куда не долетали бомбы и снаряды. Там он поймал грузовик с красной полосой на радиаторе (такие подвозили на передовую снаряды и патроны), вскочил на подножку к шоферу, ухватившись локтем за спущенное стекло в дверце кабины. Бойчак теперь только так и ездил. Так было удобнее.
В кабине возле шофера сидел какой-то небритый худой интендант и клевал носом от страшного недосыпания, которое вот уже неделю донимало весь фронт.
- Чье хозяйство? - пересиливая гром войны и гул мотора, закричал ему в самое ухо Бойчак, показав глазами на ящики со снарядами.
- Двадцать пятая Чапаевская! - крикнул интендант.
- Добро. Я ваш сосед, от Горпищенки! - закричал Мишко. - Как там Нина Онилова поживает, чапаевская Анка? Ты давно ее видел?
- Утром…
- Косит фрицев?
- Косит. Только патроны подавай…
- А зимнее обмундирование вам уже выдали?
- Некогда. Сейчас патроны и снаряды главное… Там и так жарко…
- Тут обстреливают дорогу, - показал на Ялтинское шоссе адъютант.
- Проскочим, побей его гром! - крикнул шофер, прижимаясь к баранке. - Полундра!
Машина летела на полном ходу, круто обходя глубокие воронки от бомб и снарядов. Ялтинское шоссе осталось справа, тут было тише и спокойнее. Мишко заметил вдоль дороги разбитые грузовики, трупы лошадей, над которыми уже кружилось воронье, и вспомнил, что утром здесь было пусто. Значит, уже и эту дорогу они взяли на прицел.
Бойчак показал шоферу глазами на убитых лошадей вдоль дороги:
- Что это?
- Полундра! Побей его гром! - крикнул шофер и повел глазами на высокую гору, где засели немцы. - Оттуда все видать. У них оптика - цейс. Эта дорога перед ними как на ладони. Давай-ка в овраг!..
Он круто повернул машину вправо и оказался в глубоком ущелье между Инкерманскими штольнями, в которых разместились подземные заводы, гобпитали, продовольственные и материально-технические склады. Сюда оптика вражеских наблюдателей не могла еще добраться, и снаряды и бомбы падали редко. Но дорога тут была неровной, узкой, с выбоинами и крутыми кюветами по обе стороны. Машина ехала осторожно - в кузове не сухари, а снаряды.
На дне ущелья Бойчак распрощался с шофером, и тот крикнул Мишку вслед:
- Берегись возле Черной реки. Там обстреливают, побей его гром…
- Добро! Там уже мое хозяйство, - весело бросил Мишко и побежал вдоль каменной скалы в направлении третьего батальона.
По высотам на Северной стороне, на Мекензиевых горах и дальше за Инкерманским монастырем, высеченным в скалах, все горело, тонуло в густом едком дыму. Дым был желтым и удушливым, рвались снаряды и мины. В воздухе стоял такой грохот, что Мишко нарочно закричал - и не услышал своего голоса. Где-то здесь должна быть санчасть третьего батальона. Но где она? Старые землянки и блиндажи перепахало снарядами, и на том месте виднеются кучи земли, камней, сиротливо торчат разбитые шпалы и бревна. Где же они прячутся теперь, санитары?
Мишко спрыгнул в глубокую траншею, служившую ходом сообщения, и побежал вперед, низко пригибаясь. Навстречу ему ковыляли двое раненых, поддерживая друг друга за плечи.
- Куда вы, братцы?
- На дорогу пробиваемся. К машине…
- А перевязку?
- Сделали уже. Наш батальонный, Заброда, спасибо ему… Если б не он, давно бы в ящик сыграли…
- А где же он теперь?
- Как это где? На своем пункте. Вон в той скале пещера выдолблена, там его хозяйство… Видишь, вон за теми кустами?
- Вижу, спасибо, - поблагодарил Мишко и спросил: - А может, вам помочь надо, браточки?
- Обойдется. Уж недалеко. Дай только закурить.
Бойчак угостил их папиросами, дал прикурить, и они поплелись по дороге, опираясь на дубовые, только что срубленные палки. Они даже не срезали ветки, так спешили вырваться из рук смерти.
В пещере, где разместился санитарный взвод, остро пахло кровью и лекарствами. На окровавленных носилках, вдоль стен, лежали раненые матросы, уже забинтованные, ожидая отправки в госпиталь. В глубине пещеры стонали те, кто ожидал перевязки, с опаской поглядывая на фанерную перегородку, дверь которой была завешена белой простыней с рыжими пятнами марганцовки. Там при свете корабельных аккумуляторов чудодействовал над матросами спокойный Заброда. Ничто его, казалось, не волновало, ничто не могло вывести из равновесия. Он только сердито покрикивал на фельдшера и санитара, помогавших ему за операционным столом.
Фанерная перегородка не доходила до чисто выбеленного потолка. Она была чуть выше человеческого роста. И потому на высоких стенах качалась гигантская тень Павла Заброды.
Бойчак заметил на стене телефонный провод и пошел за ним в боковую нишу, где сидел телефонист, прижав к уху трубку. Он узнал адъютанта командира бригады и хотел подняться, но Бойчак легким взмахом руки приказал ему сидеть.
- Вызовите штаб. Первого, - сказал адъютант.
«Первым» называли Горпищенко, и телефонист быстро его разыскал, назвав по очереди оба пароля: «Рында» и «Кубрик».
- Товарищ «первый», - заговорил Мишко. - Ваш приказ выполнен. Пакет принял сам командующий. Прочитал при мне и приказал ответа не ждать. Что? Он уже позвонил вам? Хорошо. Слушаю вас. Будет выполнено. Где я сейчас? На третьем, в санвзводе. Что? Наши потери за день? У врача взять список? Есть. Будет выполнено. И прямо к вам? Нет? Ага. Понимаю. Во второй? Есть, во второй пробираться…
И положил трубку, глубоко вздохнув.
- Во второй батальон? - удивился телефонист.
- Да, - сказал Бойчак.
- Не пробьетесь.
- Шутишь, - криво улыбнулся адъютант.
- Нет, не шучу. Наших трое ходили, один за другим, и все не дошли, и назад не вернулись. Косит всех подряд. Там и комар не пролетит… Точно.
- А полковник там сейчас будет. Что ты на это скажешь?
- Ну, так то полковник. Такое скажете! Чтобы полковник не прошел, - гордо проговорил телефонист и обеими руками прижал к уху трубку, видимо уже слушая какой-то разговор.
В операционную внесли матроса Федора Горбача. Того самого Горбача, который всегда первым бросался в атаку и вел за собой всю роту, бесшабашно орудуя то прикладом, то штыком, то финским ножом, неизвестно где им раздобытым. Такие ножи бывали только у разведчиков, направлявшихся в глубокий тыл на связь с крымскими партизанами. В атаку Горбач шел, как все, с винтовкой наперевес, а когда врывался во вражеские окопы, тут уж действовал на свой манер.
Заброда знал, что с Горбачом одной перевязкой не обойдешься, и тревожно думал о будущей операции, но не показал своей тревоги и шутя бросил матросу:
- Ого! И ты к нам пришел? А я думал, такие, как ты, никогда не придут. Что же у тебя, Федор?
- Ногу перебило осколком. Так и разнесло, - кусая побелевшие губы, сдерживая стон, сказал Горбач.
- Терпеть умеешь? - спросил Заброда.
- Умею, - глухо процедил сквозь зубы матрос.
- Значит, и плясать скоро будешь, - повеселел Заброда и приказал санитару: - Наркоз!
Санитар налил полный стакан водки и подал матросу. Горбач потянул носом, сморщился и выпил водку до дна. Это и был весь общий и местный наркоз врача Заброды, про который шел слух по всей передовой. Матросы верили в его целительную силу.
Горбач вяло тряхнул волосами и лег на стол. Санитар размотал бинты, а фельдшер стал подавать нужные инструменты, кипятившиеся на электрической плитке.
Осколок бомбы перебил обе берцовые кости правой ноги - большую и малую - и засел глубоко в мышцах. Заброда быстро и ловко вынул большой осколок, обработал рану, наложил швы. Забинтовав и хорошо запаковав ногу в проволочную шину, бросил Горбачу на прощание:
- Будь здоров и не двигайся.
Матроса вынесли и положили в дальнем углу, на ящики с ватой, бинтами и медикаментами. Капитан Заброда вышел в узенькую пещерку, где стоял его столик, жадно затянулся папироской и коротко стал записывать в книгу о том, как прошла очередная операция.
- Доктор, - тихо позвал Горбач.
- Что тебе? - подошел к нему Заброда.
- Дайте мне еще этого наркоза! Я так хочу спать, а не могу. Две же ночи не спал…
- Нельзя. Лежи и считай до тысячи - уснешь, - бросил Заброда и побежал к раненым.
Выбрал самого тяжелого и приказал нести в операционную.
Тут его и поймал адъютант, тихо сказав:
- Павлуша, я только что из Севастополя. Там горе у Горностаев.
- Знаю. К матери пойдет врач из госпиталя. Я договорился. Как ты не вовремя пришел! Приходи вечером, видишь, что тут творится. А их все несут и несут. Еще так никогда у меня не было… А в госпиталь боюсь отсылать. Помрут в дороге. Не могу в госпиталь. Сам должен операции делать…
- Полковник приказал взять у тебя список раненых за этот день, - передал приказ Бойчак.
- Да что он, спятил? Хотя в этом есть резон. Вон там книга. Садись и сам переписывай. Я не могу. - И пошел в операционную, пошатываясь от усталости.
Крайнюк обежал почти весь город и окраины, готовя репортаж о таких, как Варвара Игнатьевна, которые стирали матросам белье, варили раненым зеленый борщ, угощали их зеленым луком и чесноком, чтобы спасти от цинги. Оказалось, что Варвара не была единственной. Чуть не в каждом дворе он находил таких же хлопотливых и старательных женщин.