Наконец воду из шлюпки вычерпали и облегченно вздохнули. Усталые, голодные, измученные жаждой.
Фрол Каблуков поднял тяжелую голову, спросил:
- А дальше что, товарищ командир?
- А дальше - не знаю. Идти в море, и только в море. На восток… Все дальше и дальше в море, прочь от этого берега, - глухо, но твердо произнес Павло.
- Нет, так не будет, - возразил Фрол. - Там, в море, наша смерть. Чует мое сердце…
- А как же быть? - спросил Павло и, опустив дубинку за борт, начал грести.
За ним принялся за работу и Прокоп Журба, сбросив мокрую от пота тельняшку. Фрол зло взглянул на него, но все-таки взялся за весло и стал грести, с сердцем громыхая им о борт шлюпки.
Море переливалось в ослепительном блеске, покачивалось и тихо плескалось, навевая сон. В чистой прозрачной воде дробились на тонкие стрелы солнечные лучи, пронизывали до самого дна ее толщу длинными и нежными серебристыми струнами.
После долгого молчания Фрол Каблуков опять заговорил:
- Будет так, как я сказал, ребятки. Пойдем к партизанам на Балаклаву и все высадимся в лесу. Там своя земля и люди свои. А оторвемся от земли - смерть нам, ребятки.
- Ну хорошо, а как подойти к Балаклаве? Вон, видишь, как они его в море разделали, - показал на Званцева врач. - А ты хочешь к берегу идти…
- Будем ночи ждать. Ночью подойдем, - категорически заявил Фрол.
- Ты-то что думаешь, Прокоп? - спросил Павло.
- Я согласен на Балаклаву. Он правильно говорит, - кивнул на Фрола матрос.
- А ты, Алексей?
- Ох, воды!.. К берегу, - тихо простонал Званцев. - Партизаны там…
Павло положил дубинку, отстегнул от пояса флягу, слегка взболтал ее, Фрол и Прокоп жадно взглянули на нее, со стоном вздохнули, услыша желанный всплеск. Моментально бросили весла. Заброда сделал вид, что не заметил этого: не обернулся в их сторону, не сказал им ни слова. Он отлил немного воды в колпачок, которым завинчивалась фляга, и напоил Званцева. Потом понюхал воду и повесил флягу обратно. Только после этого взглянул на гребцов, весело проговорил:
- Ну, что весла бросили? Воды не дам. Мало… По колпачку выдам после еды. А есть будем, когда сядет солнце и от берега отойдем подальше. На весла…
Фрол опустил в воду весло, заскрипел зубами. Прокоп отвернулся и, смочив водой лоб, стал грести дальше.
Две чайки летали над ними, стремглав неслись к корме в надежде поживиться и опять взлетали в небо, жалобно крича. Их, вероятно, удивляла эта странная шлюпка, возле которой нет ни единой крошки. И люди как люди в ней сидят, и веслами машут, а хоть бы корочку бросили птицам за борт. И плачут чайки над морем, просят есть у голодных пловцов.
Отчетливо вырисовываясь на фоне слепящего горизонта, курсом на северо-восток, ровно и быстро шли на веслах какие-то две шлюпки или ялика. Наверное, отплывали с разных концов Херсонесского мыса, потому что были друг от друга далеко. Павло завистливо посмотрел им вслед, тихо сказал своим спутникам:
- Посмотрите, вон же пошли на Кавказ. И не испугались моря… Миновали вашу Балаклаву…
- У них, наверное, компас и карты в руках. И аварийный запас харчей и воды, - вздохнул Прокоп.
- Что там карты и компас! У них весла настоящие, а не такие, как вот эти, палки… Там порядок, - с болью в голосе бросил Фрол. - Море им не страшно…
Берег становился все расплывчатее, затягивался как бы легким туманом, но совсем не исчезал. Они еще долго видели шпиль Херсонесского маяка и зубчатые контуры Генуэзской башни в Балаклаве. И это вселяло в сердце каждого какую-то надежду. Густой кудрявый манящий лес, от Байдарских ворот до самого моря спадавший с гор непроходимыми кустарниками, не давал им покоя. Они как будто слышали его прохладный шепот, журчание холодного подземного родника, видели в нем дикие тропочки. Там, среди буйной зелени и прохлады, где каждый камень защитит их, они и найдут свое спасение. Только там, под Балаклавой, и нигде больше.
А в небе ни тучки, на горизонте ни пятнышка. Большое и страшное небо звенит над ними, словно гигантский раскаленный котел.
- Воды! - стонет раненый капитан Званцев.
Павло опять отстегивает флягу, и оба гребца бросают весла и подаются к нему грудью. Врач переходит на нос шлюпки, достает из бокового кармана какие-то таблетки и бросает их во флягу. Одну. Вторую. Потом начинает взбалтывать воду.
- Капитан! Что ты делаешь? - испуганно кричит Фрол Каблуков.
- Не беспокойтесь. Это пантоцид, - усмехается Павло. - Он убивает в грязной воде всякую заразу. Разве вам не выдавали такие таблетки? Странно. Можно брать воду из лужи, таблетка уничтожит все бактерии. Пей, не страшно…
- Я пил когда-то. Противно, - подает голос Прокоп Журба и, болезненно морщась, потирает раненую ногу.
Павло приподнимает Званцева и наливает ему один за другим два наперстка воды. Да и как назвать колпачок, которым завинчивается фляга, если не наперстком?
Алексей пьет воду, высоко задрав голову, на шее у него ходит кадык, словно маленький шатун локомотива. Фрол и Прокоп пожирают его глазами, глотают обильную слюну, будто сами пьют эту воду.
Павло заметил их осатаневшие, жадные взгляды и опустил голову, быстро пристегивая флягу обратно к поясу. Надо что-то делать наконец с этой водой. Но что? Дать, пусть сразу всю выпьют? Нет. Ждать еще? Они скоро бросятся на него и силой отнимут флягу. По глазам видно, что бросятся. Хотя он терпелив, но жажда и голод уже измучили и его.
Он обмывал пересохшие, словно чужие, губы, зачерпнув воды за бортом, и, хотя становилось на время немного полегче, Павло чувствовал, что скоро держать себя в руках не будет сил. Тогда, чтобы разрядить напряженное молчание, он спросил:
- Какой сегодня день, братцы?
- Ты нам зубы не заговаривай, капитан, - не выдержал Фрол. - Мы счет дням потеряли еще там, на земле. Уж, верно, целый год не знаем, бывает ли воскресенье или выходной. Ты брось эти штучки. Давай и нам воды, а то силой отнимем. Вода твоя, но шлюпка и консервы наши… Давай!
В глазах усатого техника было столько отчаяния и ненависти, что Павло невольно поежился - стало не по себе. Рука потянулась к фляге, и тут он заметил, как взгляд Фрола сразу потеплел, стал как бы добрее, приветливее - человек словно оттаял. И врач снова спросил:
- А число какое сегодня?
- Третье июля, - сухо сказал матрос Журба.
- Да, третье, - скорбно покачал головой Павло. - Так что же, братцы, будем полдничать? Две банки консервов съедим сегодня, одну оставим на завтра. А воду - как хотите: сейчас всю пейте или немного оставим и на завтра. Вы меня съесть готовы за эту воду. Не могу я так. Как решите, так и будет.
- Вот это порядок, - обрадовался Фрол. - Суши весла!
- Есть! - крикнул Журба, но, с грохотом задев веслом за борт, поморщился.
- Нога болит? - тревожно спросил Павло.
- Болит, - виновато проговорил Прокоп.
- А ну-ка, посмотрю, - наклонился к нему Павло.
- Нет! Давайте есть, а ногу и потом можно, - быстро отмахнулся матрос. - Она не убежит…
- И вправду. Не убежит, - разгладил усы Фрол.
Вынув складной ножик, он выстрогал из доски, которая служила рулем, для всех четыре щепочки. Протянул каждому вместо ложки и, глотая слюну, которой откуда-то набралось полный рот, стал открывать консервы. Осторожно, затаив дыхание, словно совершал какое-то таинство. Протягивая первую банку Павлу, тихо сказал:
- Хлеб-соль…
- Спасибо. Присаживайтесь и вы к столу, - по старинному обычаю ответил Павло и пристроился на носу возле Званцева.
В банках оказались бычки в томате. Павло поддел щепочкой красноватую душистую массу, положил в рот Званцеву. Тот мечтательно зажмурил глаза, стал было жевать, но не выдержал и сразу проглотил. Павло протянул ему еще.
- Нет, я лучше сам, - сказал Званцев. - И ты сам. По очереди будем. Раз ты возьмешь, раз я…
- Хорошо, - улыбнулся Павло.
- Ну, начнем, - прошептал Фрол, поднося ко рту первую «ложку».
Прикрыв белым носовым платком лежащую на коленях бескозырку, ел матрос Журба, подставляя ладонь под щепку. Всякий раз, когда на ладонь капало, он аккуратно слизывал. Фрол, придерживая пальцем усы, жадно глотал, даже не прожевывая. Считал, чтобы не сбиться. Брал одну щепочку и ожидал, пока возьмет Прокоп. Ели молча. Скоро деревянные щепки заскребли по дну обеих банок. По очереди выпили и соус, каждому досталось по одному глотку.
- Все? - спросил Фрол. - Компота не будет?
- Нет. На третье - аш два о. Вода, - улыбнулся Заброда. - По два глотка. Не больше. Оставьте капитану Званцеву на завтра.
Он подал флягу Фролу, и тот, схватив ее обеими руками, жадно припал к горячему алюминиевому горлышку. Блаженно зажмурился. Глотнул раз и громко крякнул. Глотнул второй и, тяжело вздохнув, передал флягу Прокопу. Матрос тряхнул волосами, словно собрался сплясать, крепко зажал губами флягу. Глотнул раз, второй и никак не мог оторваться от нее, хотя уже и не пил, а, казалось, только дышал этой водой. Медленно оторвал от пересохших губ и рывком протянул Павлу.
Павло напоил Званцева, потом напился сам и привесил флягу к поясу. Но перед этим поболтал ее, грустно наклонив голову:
- Да. Только на дне и осталось… Хотя бы дождь пошел или еще что…
- Как-то оно будет. Вон уже Балаклава синеет, - вытер ладонью усы Фрол.
- Ну, давай ногу, моряк, - сказал Павло и начал стягивать с ноги Прокопа резиновый чулок.
Прокоп поморщился, сжав губы, Павло положил его ногу себе на колено, стал внимательно ее осматривать.
- Так, голубчик, так. Ничего страшного. Рана зажила, но ты ее натрудил, когда прыгал по камням. Теперь повернись к солнцу пяткой. Грей солнцем - и все пройдет… Скоро плясать будешь…
- А где оно, солнце-то? - удивился Прокоп. - Уж садится…
- Ну, завтра будешь греть. Только не мочи в воде, - приказал Павло. - И на ночь заверни полотенцем.
- А грести? - с укором спросил матрос.
- Я буду, а ты отдыхай.
На весла Павло сел вдвоем с Фролом. Шлюпка опять пошла на восток, дальше в море. Оно было красным от заходящего солнца, потом насупилось и зловеще почернело, дремотно убаюкивая шлюпку и усталых гребцов.