Варвара в знак согласия молча кивнула головой, из головы не выходила мысль, что он за человек, этот Момот. То спал как убитый и вдруг вскочил словно ошпаренный, как только прибежал Грицько. Даже волосы не расчесал, сорочку как следует не застегнул. Чудной какой-то, да и только…
- Облава началась, - тихо откликнулся Гриць. - Людей хватают - и в машины. В тюрьму всех везут. Заложников берут. Не выходите на улицу. Не выходите…
- Ясно. А теперь молчи, Грицько. Ни словечка. Ставь свой язык на мертвый якорь. Понял? Я не хочу, чтобы из нашего дома шло все это. Пусть другие говорят, - холодно и как-то даже угрожающе бросил Момот и опять ушел в чуланчик.
Немного погодя, когда вся семья укладывалась спать, ушла к нему Оксана. Но не успела Варка и оглянуться, как дочка выбежала из комнатки, раскрасневшаяся и злая, и бросилась на постель к почти уснувшей Ольге. Грицько давно храпел на лавке, тихо посвистывая носом.
Варка села на постели, тревожно спросила:
- Что тебе, дочка?
- Да ну его. Он пьяный, мама, - шепнула Оксана и, отвернувшись лицом к стене, крепко зажмурила глаза.
Как долго и томительна тянулась эта первая после свадьбы ночь! Варка не сомкнула глаз, настороженно прислушиваясь к малейшему шороху в чуланчике, где спал приймак. Но там, казалось, все замерло. Момот спал как убитый, совсем не переживая того, что от него убежала жена.
Варка хотела слезть с печи и поговорить с Оксаной, ведь дочка тоже не спала, глубоко вздыхала и ворочалась на постели. Но не успела.
Оксана тихо поднялась и незаметно выскользнула через окно в сад. Она притаилась на лавочке за густыми кустами смородины. Наверное, плакала. Варка приблизилась к окну, следила. Подойти бы к ней, успокоить и обо всем расспросить? А вдруг она крик поднимет, разбудит всех? Кто его разберет, это девичье сердце, когда попало оно в такую беду. Молчи уж, старая мать, до утра. На свежую голову поговоришь с Оксаной, когда все разойдутся.
А за кустами опять зашелестело, и Оксана, осторожно ступая, пошла в виноградник и стала карабкаться на высокую каменную гору, где была пещера, в которой когда-то люди прятались от бомбежки. Оксана пробиралась тихо и осторожно, вслед ей не шелохнулся, не зашелестел ни один кустик винограда, и Варку это так обидело, что она горько заплакала. Родное дитя, а от матери уже что-то скрывает. Куда же она побежала, боже милостивый? Надо же зятя разбудить! Как он может спать в такое время? А что, если он поднимет бучу, переполошит всех, помчится на гору, а ведь там квартирует у старенькой бабки боцман Верба. Соседи проснутся. Полиция прибежит. Нет. Надо ждать, пока Оксана не вернется, и обо всем ее расспросить. А утром поговорить с ними обоими… Ох, Платон, родной, зачем ты уехал из Севастополя и оставил беднягу Варвару с этими детьми? Разве это дети? Не дети, Платон, а какие-то сорвиголовы…
И не один час прождала в тревоге Варка, прислушиваясь к малейшему шороху за окном. В доме душно, все окна распахнуты, хоть и страшно теперь оставлять их на ночь открытыми. Но в саду пес… Появится кто-нибудь чужой, сразу голос подаст. Так и задремала Варка и не слышала, как пришла Оксана. Радостно заскулил пес. Она открыла глаза, а дочка уже сидит на постели возле Ольги, тянет на себя простыню, собирается ложиться. Варка бросилась к ней, словно кот на мышонка. От неожиданности Оксана даже отшатнулась:
- Ой, мама, как вы меня напугали…
- Где ты была? - тихо и исступленно зашипела Варка. - Говори.
- В садике, - ласково прошептала Оксана.
- А на гору кто пробирался? Думаешь, я не видела?
- На гору? Ну и что из того, что на гору, - весело блеснула глазами Оксана. - В доме душно, а мне не спалось. Вот и пошла. Я же со двора не выходила.
- А он же что, твой Момот?
- Так ведь я вам сказала. Пьяный. А я не люблю этого.
- Когда же он напился? Неужели в чулане пил?
- Не знаю, мама. Поверьте, не знаю.
- Ну, уж я поговорю с ним утром, - насупила брови Варка.
- Не смейте, мама. Я сама, - в страхе замахала руками Оксана. - Не вмешивайтесь. Мы же только начинаем жить. Не вмешивайтесь, я вас прошу…
Варка грустно покачала головой и забилась в уголок на печи. Притаилась там, раздосадованная и обиженная, словно утратила самое дорогое и милое сердцу. И уже не могла сомкнуть глаз до самого утра, пока не начало всходить солнце.
Момот проснулся чуть свет и, быстро умывшись, сказал:
- Я побегу, Варвара Игнатьевна, не завтракая. В больнице могут хватиться. Потом приду и позавтракаю.
- Как хочешь, - холодно бросила Варка.
- И я побегу. Мне тоже нужно рано, - вскочил с лавки Грицько. - Работа не ждет, мама…
Дочки еще спали, и Варка не хотела затевать ссоры. Равнодушно махнула рукой на обоих, ушла в сад. Делайте как знаете. Хоть головой о стену бейтесь, окаянные.
А им только это и нужно. Вот уж и калитка хлопнула за ними. И разбежались, словно их кто в спину гнал. Варка взглянула на дорогу и оторопела. Грицько почему-то побежал не в порт, а дальше под гору, к пепелищам и руинам Корабельной стороны, и дальше - к Малахову кургану. Боже! И что они с ней делают? Должны бы все вместе держаться, мать, как старшую, слушать в это страшное время, а они вон что… Прямо голова кругом идет. Уж и не знает Варка, как быть…
…Момот пришел в больницу и, поздоровавшись, спокойно спросил у медсестры:
- Меня никто не спрашивал ночью?
- Нет.
- Больных привозили?
- К нам, слава богу, не привозили, а вот к немцам три машины прилетели. Там в порту…
- Знаю. Об этом лучше молчать. Сколько раз я вам говорил, - оборвал сестру Момот и, надев белый халат, вышел в сад покурить.
За густыми деревьями стоял отдельный корпус, где работали немецкие врачи. Момот равнодушно взглянул на красные кирпичные стены этого корпуса и присел на скамью. Он сидел долго, не разгибаясь, и все курил и курил, глубоко затягиваясь прелой махоркой. Даже голову не повернул, когда в немецком корпусе грохнула дверь и к нему быстро подошел немецкий хирург.
- Герр Момот, а вы почему так рано? - спросил он на ломаном русском языке.
- Я думал, что привезли больных, - приподнялся Момот и поклонился.
- О, нет! Привезли к нам, а у вас тихо, - вздохнул собеседник. - Я всю ночь не спал. Я думал, что война тут уже закончилась, а вот…
- Может, вам помочь? - спросил Момот.
- Нет. Отдыхайте, коллега, - уже на ходу бросил хирург, направляясь в лабораторию.
Момот посидел еще немного и побрел к себе в корпус. Сейчас проведет утренний обход, доложит немецкому врачу о составе больных, и можно возвращаться к теще на завтрак. Хорошо, что все так счастливо обошлось и его не искали ночью…
…Очень рано явился на работу и боцман Верба, но в порту он застал капитана Вульфа. Тот подвел боцмана к самой воде и показал на волнистое зеркало бухты.
- Видишь?
- Вижу.
- Что же ты видишь?
- Акваторию вижу, - ответил боцман.
- Дурак, - бросил капитан Вульф. - Там плавают какие-то доски и ящики. Волна несет их к нам. Это непорядок. Среди этого мусора что угодно может приплыть…
- Значит, надо все выловить… Акватория порта должна быть чиста, как зеркало, - по-военному козырнул боцман.
- Вот именно. Садись в шлюпку и плыви. Чтобы зеркало было везде, - приказал капитан.
Боцман щелкнул каблуками и вскочил в шлюпку.
- Да живо! Не копайся там, бездельник! - крикнул ему вдогонку капитан.
Шлюпка рванулась с места и пошла прямо по направлению к Северной стороне, а капитан Вульф стоял на пирсе и смотрел в бинокль. Вот боцман поймал первую доску и, подхватив ее багром, зло швырнул в шлюпку. Потом вторую, третью. За ними какой-то фанерный ящик, боцман разбил его о банку и тоже швырнул себе под ноги. Капитан опустил бинокль, ушел в будку, где размещалась охрана рейда.
Боцман облегченно вздохнул и круто выругался:
- Ах ты зараза! Кто же тебя надоумил? Неужели какая-нибудь паскуда донесла? Вот беда! Не может этого быть. Об этом ведь никто, кроме меня, не знает и не догадывается. Ну, держись, боцман, не подкачай… Я тебе, зараза, все щепки теперь выловлю. Мы тебе не лыком шиты
Он осатанело греб, идя против волны. До берега Северной стороны было уже недалеко. И тут боцман Верба вдруг побледнел. Он увидел знакомый фанерный ящик, который легко качался на волне. Увидел - и у него потемнело в глазах. Настороженно озираясь по сторонам и вытягивая багром какие-то щепки, он стал приближаться к ящику. И подойдя, зло спросил:
- Это ты, басурман?
- Я, дяденька, - послышалось из ящика.
- Замри и не дыши! - гаркнул боцман. - Кто тебе разрешил, разбойник, ложиться на курс? Ты что, не видел, что я вылавливаю все из воды? А если бы не один я был, а еще капитан со мной? Ты знаешь, чем это пахнет, дурья твоя башка?
- Так я же не знал, дяденька, - послышалось в ответ.
- Швартуйся к борту и замри, - приказал боцман. - Я пристану к берегу возле скалы. Вишь, какой герой! Вот я тебе покажу, басурман… Кто тебе разрешил?
- Я сам, дяденька. Захотелось увидеть. Там новый катер пришел.
- А ты без машинки? - со страхом спросил боцман и с опаской покосился на ящик, который уже пришвартовался к борту шлюпки.
- Нет, я с пустыми руками. Это разведка была.
- Я тебе дам разведку, разбойник! Я тебе покажу, - не унимался боцман.
Он подгонял шлюпку к скале правым бортом, а с левого ловил доски, щепки, какие-то бревна и палки, которые море гнало в бухту. Ругаясь и сердясь, он искусно провел лодку между торчащими из воды острыми камнями, а когда выступавшая в море высокая скала заслонила их с двух сторон от берега, грохнул веслами о борт и приказал:
- Вылезай!
Ящик загремел, приподнялся и упал в воду. Из-под него выскользнул Грицько Горностай. Он со страхом поглядывал на боцмана Вербу, поддерживая руками надетый на тело спасательный круг. Губы посинели, дрожит так, что зуб на зуб не попадает. А глаза так и горят. Хорош, разбойник, бес бы его взял! Боцман, задумывая всю эту историю с ящиком, не предполагал, что Грицько окажется таким смелым. Если бы человек решил подплыть к немецкой барже или подводной лодке, немцы тут же увидели бы его и сразу расстреляли. А так - черта лысого! Боцман Верба приказал ребятам Северной и