– Конечно. Она была очень резкая в каких-то высказываниях. Поэтому, конечно, были люди, с которыми она была несовместима. Абсолютно.
Разговаривала Плисецкая, вспоминает Александр Фирер, «кратко, точно и афористично». Знаменитый композитор Александра Пахмутова, говоря о балерине, вспоминала, что та была «естественной и простой», на сцене и в жизни ненавидела ханжество и мещанство и говорила «образно и точно, обнажая суть вещей и понятий»: «За ней надо записывать. Зачастую ее высказывания – блистательные афоризмы. Она всегда говорит то, что думает. Не было начальника, которому бы она не говорила правду в глаза, нередко на самых высоких нотах, и не было уборщицы, в разговоре с которой она когда-нибудь повысила бы голос». И это всегда запоминалось. И фразы ее становились крылатыми.
– Мне она всегда говорила, когда я тарахтел: «Говори медленней, продавай себя дороже», – посмеивается Фирер. – Ее ответы порой ошеломляли. Как Майя Михайловна про англичан говорила. Не могу это повторить, но, – смеется, – она их не любила. Если вы хотели знать, кто такие англичане, надо было спросить у нее. Майя Михайловна говорила: «Знаешь, я делаю только шаг куда-то, и уже все неправильно сказала». Вот в этом и есть, знаете, такая ее ошеломляющая естественность. Она не думала, как угодить, как польстить.
С англичанами (в смысле – с британцами) у Плисецкой действительно как-то не очень сложилось, в отличие от французов, американцев, испанцев и особенно японцев, которые ее боготворили. И вряд ли тень Улановой, ставшей мировой суперзвездой именно после гастролей в Великобритании в 1956 году, тому причиной. Но если Плисецкая англичан недолюбливала, то они (хотя, конечно, не все) платили ей тем же. Журналист и писатель Джордж Файфер в ноябре 1971 года в журнале «Данс Ньюс» опубликовал большую статью «Плисецкая. Портрет: индивидуалистична и темпераментна», в которой рассказал не только о ее танце, но и о знаменитом характере: «Она обладает строгим вкусом и независимыми суждениями, лично и (насколько сие возможно в России) профессионально она исключительная индивидуалистка и темпераментная личность, сотканная из инстинктов, настроений, неукротимая в восторге и раздражительности, вся проникнутая уникальной, подчас поражающей искренностью. Она упряма, тщеславна, непостоянна и своевольна, но не сделает и не скажет абсолютно ничего ради того, чтобы привлечь внимание или польстить; во все времена она остается самой собой и в ней отсутствуют даже попытки позировать или впечатлять. Она – высокоинтеллигентная, исключительно творческая и энергичная женщина, которая достигла бы чего-то замечательного, даже родившись хромой или с каким-нибудь иным изъяном, препятствующим танцам. Сверх всего она – женщина страстная во всех смыслах слова, что делает ее столь обворожительной в частной жизни и столь пылкой на сцене». И далее рассказывает, как во время их первой встречи Плисецкая «разразилась пылкой англофобской речью». Автор предполагает, что причина такой англофобии в том, что в Британии «Плисецкую хвалили меньше, чем в других странах, которые она любит». Действительная ли это причина «англофобии» балерины? Сейчас мы этого уже не узнаем, но статья британского журналиста только подтверждает другие слова Александра Фирера:
– Ей стоило сказать какую-нибудь фразу, просто про сыр даже, и это муссировалось годами.
– Как ее знаменитое «сижу, не жрамши»?
– Нет, сыр это другое. «Сижу, не жрамши», как Майя Михайловна мне говорила, сказала Галина Вишневская. Но никто не обратил внимания, и Майя Михайловна повторила. На это обратили внимание и ей приписали.
Немного отвлекаясь от плисецкого юмора и сарказма, скажу, что ела она с аппетитом, но мало. Сергей Радченко вспоминает:
– Вроде принесут все, она немножко поклюет… Вина вообще не пила. Если ей наливали, она вежливый была человек, один глоток сделает и все. Не переедала никогда. Хотя с удовольствием ела. Казалось, что она много съест. Нет, много не ела. Когда я с ней познакомился, я пришел в театр только, она была будь здоров!
– Кажется, что во второй половине жизни у нее форма была лучше, чем в первой.
– Да, в первой она была полненькая. Крупненькая. Кровь с молоком она была.
В одном из интервью, в котором, как это частенько бывало, вспомнили про «сижу не жрамши», Плисецкая воскликнула: «Я никогда не соблюдала диету! Это моя беда. Я всегда мучаюсь, страдаю. И только перед спектаклем я берусь за ум». В одном из писем Лиля Брик писала Эльзе Триоле: «Вчера получила новые пачки – и она, и Робик говорят, что восхитительные!» И через несколько абзацев письма, которое она писала несколько дней, так много было новостей: «Только что забежал Робик. Говорит, что Майя уже потолстела и еле втиснулась в новые пачки. Просто беда с ней!»
Но на самом деле это «кровь с молоком», про которые говорит Сергей Радченко, не только про тело. Нет, это гораздо шире – о любви к жизни.
– Майя Михайловна любила жизнь и источала жизнь, – говорит Александр Фирер и приводит, на его взгляд, доказательство: – Ее интересовало всегда все самое новое. Я не знаю ни одной балерины, которой так интересно современное, интересна новизна, к которой она так стремится. А Майя Михайловна стремится (обратили внимание? – снова в настоящем времени. – И. П.). Она мне рассказывала: был какой-то конкурс артистов балета, она член жюри. А рядом проходил конкурс современного танца. И Майя Михайловна еле отсиживала классический балет, она говорит: «Я быстро там голосовала, не оставалась ни на какие обсуждения и бежала смотреть конкурс современного танца». Потому что ее всегда очень интересовала молодежь – что они танцуют, что их интересует. Майя Михайловна мне говорила, что Ролан Пети ей как-то сказал: «Хочешь быть молодой, окружай себя молодыми».
Она прислушивалась к дружеским советам и ценила людей, которым могла доверять. Потому что – так уж сложилось – доверять могла немногим:
– Поэтому люди, которые были рядом с ней, работали во всех ее спектаклях, – поясняет Виктор Барыкин, один из ее «когорты». – Халтуры не терпела. Очень остро чувствовала фальшь. Она видела, когда человек врет, и в своем окружении не терпела врунов. Предателей презирала. Избавлялась от них.
Ближний круг Плисецкой был узок: «Люди не делятся на классы, расы, государственные системы. Люди делятся на плохих и хороших. Только так. Хорошие всегда исключение, подарок Неба», – любила говорить она.
– И была бескорыстна по отношению к друзьям, реально помогала, поддерживала, одаривала подарками, – вспоминает Александр Фирер. – Она всегда массу подарков привозила из-за границы.
Помните, я говорила, как она чемоданами возила из Японии игрушки детям белорусского хореографа Валентина Елизарьева?
– Она вообще любила делать подарки всегда в жизни, – улыбнулся Родион Щедрин, когда я рассказала ему эту историю. – Чего-то покупает, покупает – «а это я подарила».
Майя Михайловна, как сказали бы нынче, была шопоголиком: по магазинам ходила часами. Особенно по иностранным, конечно, и не только потому, что там выбор лучше (хотя и это, конечно, тоже), но еще и по той причине, что там она в большинстве случаев оставалась неузнанной и потому чувствовала себя свободнее. Виктор Барыкин рассказывал, что как-то три часа ждал Плисецкую у входа в обувной магазин: уже и концерт скоро, а она всё туфли примеряет. Но туфли, скажет вам любая балерина, это очень серьезная покупка: ноги-то у всех особенные, натруженные, не всякую обувь принимают. Балерина Оксана Карнович вспоминает, как была в одной гастрольной поездке с Плисецкой. Сначала Майя Михайловна удивила ее тем, что запомнила имя «девочки из кордебалета», а потом спросила как-то размер ноги и, узнав, что совпадает, велела примерить туфли очень известной французской марки. А когда оказалось, что туфли подошли – подарила. И ни Майя Михайловна, ни «девочка из кордебалета» в тот момент не могли представить, что годы спустя Оксана Карнович станет директором Музея-квартиры Майи Плисецкой на улице Тверской в Москве.
В архиве Театрального музея имени Бахрушина я листала обычную толстую общую тетрадь с темно-синей обложкой, в которой, как в большинстве записных книжек Плисецкой, заполнены едва ли с десяток первых страниц. Это – списки вещей. «Черный чемодан – Подарки»: «Халаты кимоно 3 шт., набор расчесок – 1 шт., колготы, сумка летняя под солому, сумка через плечо кофейного цвета, футболки – красная с синим, белая с синим, синяя с красным, черная с серой вышивкой, салатовая» и т. д. И дальше – кофты, водолазки, шарфы, детские кофточки, фартуки, перчатки и многое другое, всего 36 позиций. Подарки.
Екатерина Максимова вспоминала, как однажды набралась смелости одолжить у Майи Михайловны красный репетиционный купальник: ей нужен был для съемки. У Максимовой такого не было, а покупать ради одного съемочного дня – слишком дорого. А на Плисецкой она видела именно такой купальник, какой ей был нужен. Она попросила, и на следующий день Майя принесла ей целый мешок разных купальников – мол, выбирай любой. А остальные девочкам раздай, может, кому подойдут и надо. «Мною ничего не накоплено. Все раздарено, потеряно, забыто, – сказала Плисецкая в одном интервью. – Я всегда покупаю. Я люблю этот процесс. Я покупаю постоянно, покупаю много и все подряд. И потом через полчаса забываю, что я купила и зачем мне это надо. Иногда это попадается под руку: “А надо же!” Люблю процесс покупок, но не процесс накопления». Иногда она себя за этот шопоголизм ругала: «Вообще покупаю все не то, что надо, – читаю в ее дневниках, что хранятся в музейном архиве. – Здесь (не совсем понятно, о какой стране идет речь. – И. П.) очень дешевое золото, но я купила тряпок, а золотое кольцо стоит в 7–8 раз дешевле хорошего платья». В Музее-квартире балерины на улице Тверской на комоде в прихожей сидит медвежонок – ее последняя покупка: купила, когда ехала на «Сапсане» из Санкт-Петербурга в Москву. Не удержалась.
Однажды, отвечая на вопрос о том, что она ценит в людях, Майя Михайловна сказала: «Очень ценю доброту и душевную широту. Но терпеть не могу “добреньких”! И творить добро – это когда человек воспринимает свою доброту как нечто само собой разумеющееся. Но талант был, есть и, наверное, останется для меня одной из самых привлекательных человеческих черт. Люблю талант во всех его проявлениях. Правдивость, чувство собствен