Виталий Бреусенко вместе с другими лауреатами Международного конкурса артистов балета «Майя» (о нем речь впереди) выступал с Плисецкой в концертах, гастролировал в Японии и других странах. Когда он рассказывает о Майе Михайловне, я слышу в его голосе восхищение.
– Вы знаете, – говорю, – у меня такое чувство, что все артисты-мужчины, которые с ней танцевали, были в нее влюблены. Независимо от возраста.
– Даже не сомневаюсь. Ей уже было за семьдесят, когда мы с ней выходили на сцену… Не могу сказать, что я был в нее влюблен, но она… она зажигала мужское, понимаете? Чувствуешь себя сразу мужиком… глаза горят. Это в ней было. Даже не сомневаюсь, что те, кто с ней танцевал, были в какой-то степени в нее влюблены. А может быть, и действительно, по-настоящему. Это давало еще больше искренности на сцене, в дуэтах. Какие дуэты у нее по всем балетам – это же загляденье, это вообще эталон того, как должны сочетаться мужчина и женщина на сцене, партнер и партнерша. Это просто принцесса, королевна, она заходила – и все мужики сразу подтягивались.
Скольких таких молодых восхищенных мальчиков Майя превратила в настоящих мужчин! Людмила Семеняка говорит: «Она этих партнеров молодых до себя поднимала, они стали все артистами, эти молодые парни. Может быть, если бы в их жизни не было бы Плисецкой, у них была бы другая судьба. Она – человек, который сама судьбу творила, она и другим судьбу сотворила. Она горячий человек».
Виктор Барыкин, много с Плисецкой танцевавший, признается: «Танцевать с ней было фантастически: когда она смотрела на тебя на сцене, у тебя внутри все закипало, несмотря на разницу в возрасте и положении. Фантастическая энергетика: что хотела, то и делала с партнером… Ее спина, ее шея эта… Я был по-хорошему влюблен. Это часть моей жизни».
Премьер марсельского балета Ролана Пети Дени Ганьо признавался, что выходить с Плисецкой на сцену (они танцевали в балете Сержа Лифаря «Федра») было всегда боязно: «Ей уже за пятьдесят. Мне почти вдвое меньше. Она – великая балерина, сильная, красивая женщина. Я для нее – мальчишка. Но мой трепет отступал перед ее спокойствием: ее беззаботная легкость передавалась партнеру. Случалось, она забывала хореографический текст и начинала импровизировать. Мне оставалось только следовать за ней, и это было так увлекательно! Она все понимала и все чувствовала без слов. Да и слов общих у нас не было: Майя не говорила ни на французском, ни на английском. Изъяснялись глазами, жестами. Перед выходом на сцену она награждала меня игривым шлепком, на удачу – вместо нашего merde или вашего “ни пуха”. А после спектакля дарила черную икру. Я никогда не видел Плисецкую в плохом настроении. Всегда кокетливая, изящная, в ней было очень много французского».
Борис Ефимов, который был партнером Плисецкой в ее последнем балете «Дама с собачкой» (эта история еще впереди), вспоминал, как побаивался Майи вначале:
– Года через три после моего поступления в Большой я получил партию кавалера на балу в «Анне Карениной» – там их четверо, каждый делает с Анной обводку. На спектакле мое волнение переросло в страх, меня колотило, ничего с собой поделать не мог. Подхожу к Майе Михайловне, подаю руку – передо мной ее глаза, эти ресницы, свет рампы слепит, и я не могу сдвинуться с места. Делаю шаг – Майя Михайловна сходит с пуанта. Вскакивает на пальцы, я снова пытаюсь шагнуть, она опять падает на целую стопу. И больше мы с места не тронулись, так и простояли всю обводку. В антракте меня вызвали к завтруппой, он сказал мне все, что надо, и, как щенка за шкирку, повел на сцену. А там Майя Михайловна. Увидела нас и на колени кинулась, по полу ползает. Говорит ему: «Петя, где-то тут в полу дырка, я в нее попала, сдвинуться не могла. Он не виноват». Но никакой ямы, я уверен, там не было. Позже она сказала мне выучить «Гибель розы»: в Большом театре должен был быть концерт и сразу – гастроли в Швеции. Я взял напрокат проектор «Украина», бобины с пленкой, днем и ночью крутил их дома, запоминал, вслушивался в музыку. Через неделю концерт – а она молчит. Ну и я не подхожу к ней, не спрашиваю ничего – как можно? Это же Плисецкая, понимаете? Я и надеяться перестал, у нее было еще два партнера – из Новосибирска и Киева. И вдруг подходит сама: «Ну что, давай попробуем, что ли?» У нас было всего две-три репетиции, а номер двенадцать минут идет, все в рапиде, поддержки медленные, должны идти без швов. И вроде я себя уверенно чувствовал, и она говорила: «Не волнуйся, все в порядке». Но это же не от тебя зависит, волнение-то. Очень хорошо помню, как на концерте луч света на нас упал. Кладу руки ей на талию, и ее хитон начинает ходить ходуном – это мои руки трясутся. И ничего не могу с собой поделать: приседаю, поднимаю ее, а у меня в теле колотун. А она потом ни слова упрека.
Мстислав Ростропович – великий музыкант и друг семьи – писал: «Как все люди мужского пола, я был в Плисецкую влюблен. Неповторимая. У нее неординарно все – взгляд, лицо, тело. Божественное это тело не сравнить даже с виолончелью, и со скрипкой, и ни с каким другим музыкальным инструментом. У него необъяснимая способность выражать тончайшие эмоции души. Способность врожденная. Чтобы ею обладать, надо было гениальной родиться. Приходя на ее спектакли, хоть и не будучи ей представлен, я уже был с ней знаком, потому что понимал, что она собой представляет, потому что уже был влюблен. Тот шок, который я испытал, увидев ее на сцене и в нее влюбившись, и был нашим первым знакомством. Ну и она, конечно, тоже знала к тому времени, что я способный парень. Удивительно: она состоит из того же, что и мы. В ней тот же самый коктейль, в котором смешались и любовь, и неприятие, и месть, наверное, и злость. Но все дело в уникальном сочетании этих качеств, их дозировке, их пропорциях».
Валерий Лагунов вспоминает, как увидел Майю впервые. Случилось это в квартире Суламифи Мессерер. Хотя, конечно, правильнее сказать – в двух ее комнатах, квартира-то была коммунальная. В то время Суламифь преподавала в хореографическом училище у девочек, но и мальчиков, если видела в них талант (а в Лагунове видела), брала, что называется, под крыло – приводила к себе в класс, домой. И не только учила, но и… подкармливала. Кстати, традицию подкармливать Лагунова Майя Михайловна потом продолжила. Нередко в зарубежных поездках брала его на приемы, на которые ее, несомненную звезду, приглашали, а Лагунова нет. Говорила: «Тебе надо хорошо поесть». Но это я сильно вперед забежала. А вот когда юный Валера еще только учился в хореографическом училище, в один из приходов к Суламифи Михайловне Лагунов увидел Майю:
– Она вошла, я обалдел. Такое библейское… Юдифь такая… Громадные глаза, рыжие волосы, рост замечательный, размах такой. Она пришла и тут же ушла, но с того момента я безумно ее любил всю жизнь. Она это знала, – когда Валерий говорит это, у него меняется голос, становится тише, вкрадчивее, плавнее. – Она женщина была от природы. Обаяние колоссальное. Обаяние, женственность и контакт: любила людей, чувствовала собеседника всегда. Это уникально. Я ее обожал, это чудо какое-то для меня. Она и по искусству очень красивая. В «Айседоре» какая она, боже мой! Греция ожившая. Все эти ее положения… с шеей… с формой головы. Потрясающая женщина. Уникальная!
Когда я сказала Наталии Касаткиной о том, что все (ну, или почти все) мужчины, с которыми я разговаривала, были влюблены в Плисецкую, она не удивилась:
– Вы знаете, они еще ей поклонялись, – говорит уверенно. – По-настоящему, сто процентов.
Майя и сама об этом – любви, преданности, поклонении – знала: «Есть люди, которые мне очень преданы. Совсем, без остатка. Это нужно ценить, понимать и какие-то недостатки прощать. Абсолютная преданность ко мне есть и со стороны мужчин, и со стороны женщин».
При этом красавицей себя не считала: «Я не держу себя за красавицу. И когда мне говорят, какая я красавица, не верю. Вы знаете, может быть, я не уродина. Но думаю, что и не красавица». Да еще рыжая: «Рыжие, конечно, не приветствовались никогда, – говорила Плисецкая. – И я даже знаю деревенских, которые косынкой до бровей закрывали голову, чтобы не было видно рыжих волос. Но, с другой стороны, я знаю огромное количество людей, которые красятся в рыжий цвет хной. Получаются даже красные. В раннем детстве дразнили – “рыжая-рыжая”, – но я как-то не особенно расстраивалась. А в балетной школе уже никто не дразнил». А потом она вышла замуж за Родиона Щедрина – не такого победно рыжего, как она, но явно той же масти. Красота, как все мы знаем, в глазах смотрящего.
– Знаете, мне очень нравилось, когда у нее глаза вдруг начинали загораться, и улыбка у нее неповторимая, – рассказывает Людмила Семеняка. – Она гениальная женщина, конечно. Она эту гениальность носила во всем. Она не ходила просто по земле. А вот как Шекспир писал: ступает по земле. Он писал: «Не знаю я, как шествуют богини». А мы знали как. Потому что была Уланова, про нее писали: «она – обыкновенная богиня». По-моему, Алексей Толстой так сказал. А в Майе Михайловне какая-то исключительность. Я больше таких не встречала. Знаете, очень много красивых женщин. Пройдет – ой, красота какая! А про эту не скажешь «красота какая», на эту будешь смотреть и долго-долго понимать, как же природа такое создает. В этой эпохе она самая яркая, самое лучистое звено. Майя Михайловна в людях пробуждала внутреннее состояние, ощущение пространства, в котором ты творишь. А с нее же пример берешь, и это не просто пример: спектакль в печенку залезает, потому что такая красота никого не оставит равнодушным. Такой больше нет. Майя просто на лопатки всех. Природа такая. Красота вообще магически на людей действует. Это дар.
У Плисецкой, говорили все мои собеседники, было удивительное умение влюблять в себя тех, кто видел ее на сцене. Влюблялись в танец, талант, энергию, которая выплескивалась в зал, удивительное сценическое обаяние, в харизму (хотя во времена, когда Плисецкая царила на сцене, об этом еще не говорили).
Михаил Лавровский – один из тех немногих (в их числе еще Валентин Елизарьев и Сергей Радченко – это из тех, с кем я разговаривала), кому женских чар Плисецкой удалось избежать.