— Да, да, я вас, кажется, понимаю…
— Однако вот что я вам скажу, молодой человек: этим производителям навоза не следует слишком жаловаться или предъявлять чрезмерные претензии.
— Вот как?
— Видите ли, юноша… Природа не делает случайных движений. Когда какая-нибудь популяция начинает чересчур размножаться, грозовая молния ударяет в дерево, начинается сильный пожар — и равновесие восстанавливается. В мире людей такую функцию берет на себя война. Но людям такое положение вещей кажется чересчур жестоким…
Тем не менее, когда некая популяция грязных оборванных человеческих особей, которые не в состоянии обеспечить даже собственное пропитание, нарушает равновесие в мире, столь необходимое для выживания вида, то ударяет молния… Они совершают нечто или начинают вести себя таким образом, что провоцируют свое уничтожение.
— Но, профессор…
— А вы, собственно, кто и по какому делу? — вдруг спохватился Юрин собеседник.
— Я из Москвы.
— И?
— Мы разыскиваем вашу родственницу.
— Родственницу?
— Эллу Вениаминовну Фишкис.
— Эллу?
— Именно.
— Что вы говорите?! Вы не можете найти Эллу? — Профессор озабоченно смотрел на Юру. — Извините, но я просто не в состоянии в это поверить!
— Придется поверить, профессор. Элла Фишкис уже очень давно не появляется в своей квартире. И никто не знает, где она. На работе она никого ни о чем не предупреждала, просто перестала приходить — и все.
— На работе? — Профессор поднял брови. — Ах, да, вы имеете в виду этот кабак…
— Трактир, профессор.
— Но как же так? Видите ли… Конечно, Элла уже давно не звонила нам. И, увы, никак не давала о себе знать. Но… честно говоря, я-то думал…
— О чем же вы подумали?
— Понимаете, у нас тут произошла, не без ее участия, одна неприятная история. И я просто подумал, что Элла чувствует себя виноватой и потому «не кажет глаз», не напоминает о себе. Это для провинившегося человека естественное поведение.
— Увы, Элла Фишкис никому «не кажет глаз», не только вам, — с довольно лицемерной печалью в голосе заметил Ростовский. — Причем уже довольно продолжительное время.
— Что же с ней могло случиться?
— А вам ничего в голову не приходит?
Профессор огорченно пожал плечами.
— Если бы знал, — горько вздохнул он, — если бы я знал…
— То? Что бы тогда?
— То я непременно бы вам сообщил!
— Непременно?
— Я вас провожу, господин милиционер.
И Горчицкий повел Юру к дверям.
— Огромная просьба… Если вам что-то станет известно, непременно дайте мне знать. И вот еще что… — Горчицкий достал бумажник и вытащил стодолларовую бумажку. — Не бросайте эти поиски. Я лично буду теперь очень волноваться. Кто бы мог подумать! Хорошо хоть, что моя жена ничего не знает — это ее просто сведет в могилу.
Юра не без удовольствия, но все-таки довольно растерянно взял протянутые деньги, пытаясь найти объяснение этой небывалой щедрости.
То ли уже сам вид человека из московской милиции рефлекторно вызывал у людей это желание — достать бумажник, то ли это действительно очень неприятно, когда тебя вдруг невольно уличают в равнодушии? В том, что ты за столько-то времени не удосужился взволноваться и даже заметить, что исчезла твоя родственница?
Уже спустившись по роскошной мраморной лестнице на первый этаж, где находились кафе и гардероб, Юра вдруг остановился. Вестибюль музея украшало огромное живописное полотно. Неизвестный художник очень доходчиво изобразил на нем долгий и нелегкий путь, пройденный человеком от обезьяны до его нынешнего состояния. Вот он какой вначале-то был: чуть не на четвереньках и со скошенным лобиком; потом чуть покраше стал, но все равно еще — не очень… «муму», одним словом… Неандерталец! А потом вона какой стал красавец. Как распрямился… и поднял гордо голову… хомо сапиенс… человек разумный!
Некоторое время Юра задумчиво, задрав голову, рассматривал поучительную картину. А потом вдруг развернулся и снова пошел на третий этаж, к профессору.
Ростовский вошел в его кабинет и протянул Горчицкому тетрадь.
— Совсем забыл. Милиция обнаружила вот это. Вы почитайте, профессор.
— Что это?
— Это называется «Дневник Эллы Фишкис».
— Дневник Эллы? — Профессор, еще больше побледнев, ошеломленно смотрел на Юру. — Дневник?
— Да. И, возможно, он проливает свет на исчезновение вашей родственницы.
— Но…
— И потом… Понимаете… Я бы хотел с вами посоветоваться, профессор.
— Посоветоваться?
— Да. Как со специалистом. Понимаете, мне рассказывал один старый летчик… Там было когда-то землетрясение… А потом все засекретили…
— Любопытно, любопытно… — вздохнул профессор Горчицкий, выслушав сбивчивый Юрин рассказ. — Место, судя по всему, действительно может оказаться уникальным… Флора, фауна…
— Однако больше всего меня интересуют, конечно, не флора и не фауна, профессор, а судьба вашей родственницы…
— Да-да… Разумеется!
— Я к вам сам зайду. Вы почитайте, почитайте, профессор… Я зайду. Завтра.
Пошел дождь. Погода была балтийская. Что под легкое свежее, из бочки, балтийское пиво и под угря копченого было очень уместно… Гармонично!
Вот ведь благородная рыбка этот угорь — или не рыбка? Червяк, по сути! — а какой вкус… Какой аромат… Как на языке тает. Пальцы жирные, а вкус благородный, не жирный… Вот загадка природы и гастрономии. А еще говорят — пиво с креветками… Ерунда… Вот с чем пиво-то следует вкушать!
Глядя на длинные зигзаги и дорожки, которые прокладывали на стекле дождевые капли, Юра не торопился. Здесь в ресторанах были такие цены, что на обломившиеся от профессора сто долларов можно было гулять и гулять.
Юра сидел у окна, и сквозь мокрое стекло ему был виден изгиб узкой средневековой мостовой — что выглядело крайне романтично…
Эх! Ростовский вздохнул и заказал еще кружечку… Такого же! Легкого светлого балтийского.
Дождь, улица, копченый угорь… И пиво.
Стихи, а не жизнь.
— Я потрясен… — Горчицкий вернул Юре тетрадь.
— В смысле? Значит, вы верите?
— Я верю, что этот дневник какая-то шутка, мистификация… Может быть, даже самой Эллы. Она вообще-то у нас девушка довольно изобретательная и остроумная.
— Да? А я слышал другие отзывы.
— Не знаю, с кем разговаривали вы на эту тему, но я нашу девочку знаю с детства.
— Так, профессор… Значит, вы думаете, что Прекрасная долина не существует?
— Как вам сказать… Все-таки ответ мой — отрицательный.
— Но есть свидетельство очевидца — старого летчика… Ведь после землетрясения, вполне возможно, что…
— Да-да, вы говорили…
— Ну вот!
— Вы хотите знать мнение ученого? — Мирослав Горчицкий недоверчиво покачал головой. — Я, конечно, со своей стороны кое-что проверил. Слова этого вашего летчика, например. Нельзя ведь доверять только ощущениям.
— Вот-вот, нельзя! — согласился Юра.
— Так, например, в «Докладе Академии наук» за июль сорок шестого года я нашел сообщение о том, что произошел обвал склонов горы Сокурак. Там был большой кишлак, несколько маленьких кишлаков, тысячи людей, огромное количество скота…
— Ну вот видите… В докладе Академии наук ведь ерунду не напишут!
— Кроме того… Я сравнил карты тридцатых годов с теми, что издавались после войны, и…
— И что же?
— И обнаружил, что на довоенных картах город Гаим есть. А вот потом он с карт исчезает.
— Ну вот видите!
— Вообще, строго говоря, место и время землетрясения, о котором говорит этот ваш летчик, и его мощность известны были еще и тогда, в те годы, сейсмологам. Толчки были зарегистрированы. Причем даже сейсмологами в Южной Америке. Такие вещи ведь не утаишь…
— Ну вот!
— Ведь произошло одно из самых сильных в двадцатом веке землетрясений, господин милиционер. Выход энергии соответствовал энергии взрыва водородной бомбы в сорок мегатонн!
— Я и говорю…
— И если предположить, что район землетрясения был обитаем, то жертвы при таком катаклизме неизбежны.
— Однако?
— Однако данных об этом нигде нет.
— Так что же?
— Так что, вполне возможно, что оно было и правда, засекречено.
— И что из этого следует?
— Ну что ж… Давайте смоделируем ситуацию, господин милиционер. Сначала природный катаклизм и создал, и одновременно надежно изолировал Прекрасную долину. К этому добавились запреты властей — почти полвека гибель города была тайной. Сюда не должна была ступать нога человека. А позже, уже в наши дни свободы, когда проблемой в отдаленных географических точках стало добраться даже до населенных пунктов…
— Вот-вот! Что уж говорить о ненаселенных!
— Да… Уже по этой причине долина Гаима, возможно, опять не попала в поле зрения и зоны внимания человечества.
— И вот вам «затерянный мир»!
— Возможно. Но маловероятно.
— Так вы не верите в существование такого «затерянного мира»?
— Я допускаю. Но…
— Но?
— Все-таки хочу сказать: нет.
Юры почесал в затылке:
— А я вот что-то так не думаю.
— То есть вы хотите сказать, что будете продолжать этим заниматься, господин милиционер?
— Да, я хочу это сказать.
— Ну что ж… Конечно, как ученый, я одобряю такой подход. Следует все проверить.
Если по дороге в столицу сопредельного государства у Юры еще оставалась надежда, что все его фантастические предположения рассеются подобно тому, как исчезает волшебное изображение и пустеет экран, когда в зале кинотеатра включается свет, а исчезнувшая Элла Фишкис просто-напросто загостилась у своих родственников… То теперь… сомнений оставалось все меньше.
Эллы Фишкис в гостях у Горчицких милиционер не нашел.
И что бы ни говорил профессор, Прекрасная долина, скорее всего, действительно существует.
Но главный-то ужас состоял в том, что эта самая долина уже вовсю манила Юру. Манила, ну просто как мираж в пустыне манит обезвоженного путника; как манит видение острова в безлюдном океане на сто восемьдесят четвертый день плавания испанского фрегата соскучившихся по земле моряков.